Обычная суббота. День, который должен был пахнуть свежесваренным кофе, ванильными сырниками и уютной домашней рутиной. За окном весело щебетали птицы, заливая весенним солнцем нашу безупречную, вылизанную до блеска гостиную. Нашу идеальную квартиру, в которой за двадцать лет брака так и не зазвучал детский смех.
Вадим уехал на автомойку, а я решила наконец-то подкрутить разболтавшуюся дверцу кухонного шкафчика. Муж вечно забывал об этой мелочи, а меня раздражал скрип. Я взяла табуретку, достала с верхней полки кладовки его тяжелый, металлический ящик с инструментами. Щелкнули защелки. В нос ударил знакомый запах машинного масла и пыльного железа.
Я перебирала отвертки, когда мой взгляд зацепился за странный сверток. На самом дне, под массивным разводным ключом и коробкой с саморезами, лежала тряпка из микрофибры, туго перетянутая канцелярской резинкой. Мои пальцы сами потянулись к ней. Внутри оказался телефон.
Дешевый, потертый смартфон в заляпанном силиконовом чехле. Никаких опознавательных знаков. Зачем Вадиму, успешному архитектору, который не выпускает из рук последнюю модель айфона, эта рухлядь?
Я нажала на кнопку сбоку. Экран послушно загорелся — батарея была заряжена больше чем наполовину. На обоях — стандартная абстрактная картинка. И тут телефон в моей руке коротко, сухо завибрировал.
На заблокированном экране всплыло уведомление из мессенджера:
«Папа, дай денег».
Сердце пропустило удар. Воздух в легких внезапно закончился, словно меня ударили под дых. «Папа»? Ошибка номером. Спам. Чья-то глупая шутка. Я замерла, глядя на экран расширенными глазами, пока телефон не завибрировал снова.
«И скинь за выпускной Лешки, ты же обещал еще в среду. Мать ругается».
Дрожащими, внезапно заледенелыми пальцами я провела по экрану. Пароля не было. Вадим даже не потрудился поставить защиту, видимо, будучи абсолютно уверенным, что я никогда не полезу в его инструменты. Я открыла переписку. Абонент был записан просто: «Старший».
Я начала листать вверх. Месяцы, годы сообщений.
«Пап, мы на море приехали, скинь фотку, где вы с мамой?»
«С днем рождения, бать! Ждем на выходных, мама торт испекла».
«Перевел 15 000. Купите Лешке кроссовки, остальное матери отдай».
Каждое слово впивалось в меня ржавым гвоздем. В глазах потемнело. Я опустилась прямо на холодный кафельный пол кладовки, не в силах стоять на ногах.
Двадцать лет. Двадцать лет мы с Вадимом прожили вместе. Из них пятнадцать мы отчаянно, до кровавых слез и нервных срывов пытались завести ребенка. Я помнила каждую клинику, каждый стерильно-белый коридор, резкий запах больничных растворов. Помнила изматывающие курсы гормонов, от которых я раздувалась и плакала ночами от боли. Помнила страшное слово «бесплодие», прозвучавшее как приговор.
Тогда, в кабинете врача, Вадим крепко обнял меня. Я рыдала у него на груди, прося прощения за то, что не могу дать ему наследника, предлагала развод, чтобы он мог найти здоровую женщину. А он гладил меня по волосам, целовал мокрые щеки и шептал: «Анечка, глупая моя, родная. Мне никто не нужен, кроме тебя. Ты — моя семья. Мы будем жить друг для друга. Мы справимся».
И мы жили. Мы путешествовали, вили наше уютное гнездо, завели собаку, которая умерла от старости три года назад. Мы были образцовой парой, вызывающей зависть у друзей. Муж, который носит на руках свою бесплодную жену. Святой человек.
Мои пальцы, словно живущие отдельной жизнью, открыли галерею на этом проклятом телефоне.
Фотографии. Десятки, сотни фотографий.
Вот мальчишка лет восемнадцати, в нелепом костюме, с лентой «Выпускник». Рядом с ним стоит Вадим. Мой Вадим. Улыбается так широко и гордо, как никогда не улыбался со мной. А с другой стороны от мальчика стоит женщина. Светловолосая, чуть полноватая, с простым и открытым лицом. Она хозяйским жестом держит Вадима под руку.
Вот еще одно фото: Вадим учит кататься на двухколесном велосипеде мальчика помладше. Судя по дате в углу экрана, это было восемь лет назад. Тот самый год, когда у меня случилась тяжелая депрессия после последней, неудачной попытки ЭКО. Я тогда месяцами не вставала с кровати, глядя в потолок, а Вадим… Вадим говорил, что берет дополнительные проекты, уезжал в «командировки» в соседнюю область, чтобы заработать нам на реабилитацию в санатории.
Оказывается, он уезжал учить сына кататься на велосипеде.
Он растил двоих сыновей. Все эти годы. Пока я выла в подушку от того, что не могу стать матерью, мой муж покупал ранцы к первому сентября, ходил на родительские собрания, платил алименты и отправлял деньги на выпускные. У него была настоящая, полноценная семья. А я… кем была я? Удобной, глухой и слепой ширмой? Тихой гаванью, где не орут дети и всегда поглажены рубашки?
Меня накрыла волна такой первобытной, удушающей тошноты, что я зажала рот рукой. Двадцать лет моей жизни оказались фальшивкой. Декорацией. Мое горе, мое самое страшное, разрушающее чувство вины перед мужем — все это было просто удобным фоном для его двойной жизни.
В коридоре щелкнул замок. Я вздрогнула так, словно меня ударило током.
— Анюта, я дома! — раздался бодрый, родной голос из прихожей. Зашуршали пакеты. — Представляешь, на мойке очередь на час была! Я заехал в пекарню, взял твои любимые эклеры и свежий багет. Ты где, солнышко?
Шаги приближались к кухне.
Я сидела на полу в кладовке. На моих коленях лежал дешевый смартфон, экран которого снова засветился: «Пап, ну ты где пропал? Переводи, мы ждем». В груди образовалась черная, засасывающая пустота. Я не плакала. Слез почему-то не было. Была только звенящая тишина и четкое понимание: моя жизнь закончилась полчаса назад.
Шаги замерли у дверей кладовки.
— Аня? Что ты делаешь на полу? — Вадим заглянул внутрь. На его губах все еще играла ласковая улыбка.
А затем его взгляд опустился на мои колени, на светящийся экран телефона, который он так старательно прятал двадцать лет. И улыбка медленно сползла с его лица, оставляя вместо себя серую маску животного ужаса.
Время в кладовке остановилось, превратившись в густую, вязкую смолу. Я смотрела на мужа снизу вверх, не моргая. Вадим, мой идеальный, любящий, всепонимающий Вадим, стоял в дверях, и его лицо на глазах превращалось в лицо совершенно чужого человека. Скулы заострились, глаза забегали, как у загнанного в угол зверя, а на лбу мгновенно выступила испарина.
Пакет из пекарни с тихим шуршанием выскользнул из его ослабевших рук. Коробка с эклерами ударилась о пол, крышка отлетела, и заварной крем смачно размазался по дорогому паркету. Но никто из нас даже не посмотрел вниз.
— Аня… — его голос дрогнул, дав петуха. Он инстинктивно сделал шаг назад, словно хотел спрятаться, слиться со стеной. — Что это у тебя?
Я медленно, опираясь свободной рукой о полки, поднялась на ноги. Ноги были ватными, но спину я держала неестественно прямо.
— Это? — мой голос прозвучал так спокойно и чуждо, словно говорил кто-то другой. Робот. Механизм, у которого отключили все эмоции, оставив только холодный рассудок. Я подняла смартфон на уровень его глаз. Экран снова мигнул, высвечивая очередное сообщение: «Пап, ну ты где пропал? Переводи, мы ждем». — Это твой телефон, Вадим.
— Анюта, послушай… это… это телефон Сереги из конструкторского отдела! — выпалил он, и эта ложь была такой жалкой, такой поспешной, что мне стало физически тошно. — Он просил подержать у себя, у него жена ревнивая, понимаешь? Там какие-то разборки…
— Сереги? — я чуть склонила голову набок. — Того самого Сереги, который погиб в автокатастрофе два года назад?
Вадим побледнел так, что кожа приобрела землистый оттенок. Он судорожно сглотнул, не находя слов.
— Не утруждай себя, Вадим, — я бросила телефон на крышку ящика с инструментами. Звук удара пластика о металл прозвучал как выстрел. — Пароля нет. Я все прочитала. И все посмотрела. Выпускной твоего старшего. Восемнадцать лет, значит? Мальчик родился через два года после нашей свадьбы. Как раз тогда, когда мне поставили диагноз.
Он молчал. Только тяжело дышал, глядя на телефон так, словно это была ядовитая змея.
— А второй? Младший? — я сделала шаг к нему. Вадим снова попятился. — Ему лет десять? Знаешь, что самое страшное? Я помню тот год. Я тогда чуть не умерла от гиперстимуляции яичников после третьего протокола ЭКО. Я лежала в реанимации, а ты плакал у моей койки и клялся, что тебе не нужны никакие дети, только бы я жила. А потом ты ехал к ней. К ним. Учить сына кататься на велосипеде.
— Аня, замолчи, прошу тебя! — Вадим вдруг упал на колени, прямо в размазанный по полу заварной крем. Он попытался схватить меня за руки, но я отшатнулась, словно от прокаженного. — Это всё не так! Ты не понимаешь!
— Чего я не понимаю? — мой голос наконец сорвался, звеня от сдерживаемой истерики. — Чего, Вадим?! Что ты двадцать лет жил на две семьи? Что ты покупал мне утешительные путевки на Мальдивы на деньги, которые отрывал от своей второй семьи, а им переводил алименты втихаря, сидя в туалете?! Что ты позволил мне сожрать себя чувством вины?!
Я кричала, и с каждым словом мой мир, который я так тщательно выстраивала все эти годы, рушился, погребая меня под обломками. Пятнадцать лет я жила с мыслью, что я бракованная. Что я лишила прекрасного, благородного мужчину счастья отцовства. Я вымаливала у него прощение каждый день. Я заглядывала ему в глаза, стараясь угадать любое желание, чтобы хоть как-то компенсировать свою «неполноценность».
— Это была случайность! — закричал он в ответ, по его щекам потекли слезы. Жалкие, мужские слезы, которые раньше вызывали у меня щемящую нежность, а сейчас — только брезгливость. — Корпоратив… Я выпил лишнего. Я был так измотан нашими походами по врачам, твоими слезами, твоими истериками! Мне просто хотелось отдохнуть! Марина работала у нас бухгалтером. Один раз, Аня! Всего один раз! А потом она пришла и сказала, что беременна.
— Один раз? — я горько усмехнулась. — И через восемь лет случился второй «один раз»?
Вадим опустил голову, закрыв лицо руками. Его плечи тряслись.
— Я не мог ее бросить… Не мог бросить сына. А потом… потом я просто запутался. Марина знала о тебе, знала, что я никогда от тебя не уйду. Ее всё устраивало. Родился Лешка. Потом, спустя годы, мы как-то поругались, я напился у нее дома… и родился второй. Но я любил только тебя, Аня! Слышишь? Только тебя! Вы с ней — разные миры. Она просто мать моих детей. А ты — моя душа! Я не хотел делать тебе больно. Если бы ты узнала тогда, что у меня будет ребенок, пока ты теряешь одного за другим… ты бы наложила на себя руки. Я спасал тебя!
— Спасал? — я рассмеялась. Сухим, каркающим смехом, от которого у самой заложило уши. — Ты спасал не меня, Вадим. Ты спасал свой комфорт. Удобную, вылизанную квартиру. Жену, которая пылинки с тебя сдувала и смотрела в рот. И запасной аэродром, где тебя называли «папой». Ты упивался своим благородством. Святой мученик Вадим, не бросивший бесплодную жену!
Внутри меня что-то окончательно и бесповоротно оборвалось. Словно натянутая до предела струна лопнула, оставив после себя лишь звенящую, глухую пустоту. Я посмотрела на человека, стоящего передо мной на коленях в грязных брюках. Я больше его не знала.
Я отвернулась и пошла в спальню. Достала с верхней полки шкафа спортивную сумку, с которой он ездил в фитнес-клуб (или к Марине?), и распахнула дверцы его гардероба.
— Аня, что ты делаешь? — он вбежал в спальню следом за мной, бледный, с трясущимися руками.
— Собираю твои вещи, — спокойно ответила я, сгребая с вешалок его идеально отутюженные рубашки и бросая их в сумку. — Тебе больше не нужно прятать телефон в инструментах. И врать про командировки тоже не нужно. Выпускной твоего сына уже скоро. Поезжай к своей семье, Вадим.
— Я никуда не поеду! Это мой дом! — он попытался вырвать у меня сумку, но я посмотрела на него таким взглядом, что он отшатнулся.
— Если ты не уйдешь сейчас же, — чеканя каждое слово, произнесла я, — я вызову полицию и скажу, что ты мне угрожаешь. А завтра я подам на развод и раздел имущества. И поверь мне, я найму лучших адвокатов. Убирайся, пока я не начала вышвыривать твои вещи в окно.
Он смотрел на меня несколько долгих секунд, пытаясь найти в моих глазах хоть каплю жалости, сомнения или прежней, слепой любви. Но там был только лед.
Вадим молча взял полупустую сумку, развернулся и вышел в коридор. Хлопнула входная дверь.
Я осталась одна в нашей идеальной, мертвой квартире. Медленно сползла по дверце шкафа на пол, обхватила колени руками и впервые за этот день заплакала. Я оплакивала не мужа. Я оплакивала двадцать лет своей жизни, которые кто-то просто стер ластиком, оставив грязное пятно на белом листе.
Прошло полгода. Запах заварного крема, казалось, навсегда въелся в дорогой паркет нашей гостиной, поэтому первое, что я сделала после ухода Вадима — сорвала полы. Я затеяла грандиозный, шумный, грязный ремонт. Звук перфоратора и летящая во все стороны бетонная крошка отлично заглушали мысли, а строительная пыль заменяла слезы. Я рушила эти стены точно так же, как Вадим разрушил мою жизнь.
Развод оказался грязным, долгим и унизительным. Тот самый «святой» Вадим, окончательно поняв, что прощения не будет и дверь в сытую, комфортную жизнь для него закрыта, моментально сбросил маску благородного мученика.
В кабинете моего адвоката, респектабельного мужчины средних лет, Вадим кричал, брызгая слюной. У него дергалась щека. Он обвинял меня в том, что потратил на «пустоцвет» свои лучшие мужские годы. Он требовал половину квартиры, совершенно забыв, что она была куплена на деньги от продажи маминой дачи и оформлена по дарственной. Он пытался отсудить половину моих личных счетов. Он, казалось, был готов делить даже вилки и антикварный сервиз, который достался мне от бабушки.
Я сидела в кожаном кресле, смотрела на этого чужого, покрасневшего от жадности и злобы человека, и не чувствовала ничего, кроме ледяного спокойствия. Вся моя былая любовь казалась мне теперь тяжелой болезнью, от которой я, наконец, исцелилась.
Встреча с Мариной произошла за неделю до финального заседания суда.
Она подкараулила меня у здания юридической конторы. Та самая светловолосая женщина с фотографии, только сейчас она выглядела осунувшейся, уставшей, с плохо прокрашенными корнями волос и затравленным взглядом. На ней было недорогое, не по сезону тонкое пальто.
— Анна, пожалуйста… нам нужно поговорить, — она преградила мне путь, нервно теребя ремешок потертой сумки.
Мы сели в ближайшей кофейне. За окном хлестал холодный ноябрьский дождь. Я заказала себе двойной капучино и миндальный круассан, она попросила только стакан воды.
— Вадим совсем извелся, — начала она, пряча глаза и комкая в руках бумажную салфетку. — У него начались проблемы с давлением на нервной почве. Вы же хотите оставить его ни с чем! А у нас Лешка в платный институт поступил, младшему брекеты нужны, цены на всё взлетели…
Я смотрела на нее и пыталась найти в себе хоть каплю ненависти к этой женщине, разрушившей мой брак. Но ненависти не было. Была только глубокая, брезгливая жалость.
— Марина, — мой голос звучал ровно, как метроном. Я аккуратно отломила кусочек круассана. — Вадим — взрослый, здоровый мужчина. Он двадцать лет жил на две зарплаты, обкрадывая наш семейный бюджет, чтобы содержать вас. Вы спали с женатым мужчиной, рожали от него детей, прекрасно зная, что он каждый вечер возвращается ко мне в постель. Вы добровольно согласились быть тенью. А теперь вы пришли просить у меня милостыню для ваших детей?
— Он обещал, что когда-нибудь мы будем жить в вашей квартире! — вдруг взорвалась она. На ее бледных щеках проступили некрасивые красные пятна, голос сорвался на визг. — Говорил, что вы слабая, что ваша психика расшатана гормонами! Что вы долго не протянете с вашей депрессией, и тогда всё достанется ему!
В кофейне повисла тишина. Посетители за соседними столиками обернулись в нашу сторону.
Эти слова должны были ударить меня наотмашь, сломать, заставить рыдать прямо здесь, на глазах у всех. Но вместо этого они подействовали как противоядие. Они окончательно, до последней капли, выжгли во мне чувство вины за свою бездетность. Мой муж ждал, когда я сломаюсь окончательно, чтобы привести в мой дом другую семью.
— Вот как? — я мягко улыбнулась, достала из кошелька пятитысячную купюру и положила на стол. За свой кофе. — Передайте Вадиму, что моя депрессия прошла в тот день, когда он вышел за порог моей квартиры. А недвижимость он не получит. Мой адвокат запросил выписки по всем его картам. Мы нашли все его скрытые переводы на ваши счета за последние десять лет. Это совместно нажитые средства, которые он утаивал в браке. Мой юрист готовит встречный иск о компенсации. Так что, Марина, это вы теперь будете должны мне.
Я поднялась, надела пальто и вышла под дождь. И впервые за много лет я вдохнула сырой городской воздух полной грудью. Мне дышалось легко и свободно.
Суд мы выиграли с разгромным счетом. Вадиму досталась его машина и ровно та часть сбережений, которая осталась после вычета всех его тайных переводов «налево». Квартира осталась моей безраздельной собственностью.
Прошел год.
Я продала ту огромную, ставшую чужой жилплощадь, избавившись от призраков прошлого. На вырученные деньги я купила потрясающую, светлую двушку с высокими потолками и выходом на собственную террасу в старом центре города. Я больше не плакала по ночам. Я перестала измерять свою ценность способностью или неспособностью выносить ребенка. Я поняла главную истину: женщина — это не инкубатор, ее счастье не обязано измеряться наличием детей.
Моя жизнь не закончилась в той тесной кладовке. Она там только началась.
Я уволилась со скучной офисной работы и открыла небольшую студию ландшафтного дизайна — то, о чем я мечтала всю свою юность, но Вадим всегда говорил, что копаться в земле — это «несерьезно и грязно». Теперь мои проекты выигрывали городские тендеры, а в штате работало пять талантливых флористов.
А три месяца назад в моем новом доме снова зазвучало шумное, суетливое дыхание. Я поехала в приют и забрала оттуда золотистого ретривера, от которого отказались прежние хозяева. Пса звали Марс. Он безжалостно грыз мои тапки, будил меня по утрам мокрым носом в щеку, радовался каждому моему возвращению домой и любил меня просто так. Не за выглаженные рубашки, не за идеальный порядок и уж точно не из чувства вины.
Было раннее майское утро. Я стояла на своей террасе, босиком на прогретых солнцем досках, пила свежесваренный кофе и смотрела, как просыпается город. Ветер путался в моих волосах. Марс сидел рядом, положив тяжелую лобастую голову мне на ступню.
Телефон на столике мягко завибрировал. Это было сообщение от моего итальянского партнера по поставке экзотических растений. Алессандро писал, что ждет меня на выставке во Флоренции через неделю и приглашает на ужин.
Я улыбнулась, потрепала Марса по шелковистому загривку и пошла собирать чемодан. Впереди была Тоскана. Впереди были новые проекты, новые люди и новые рассветы. Впереди была целая жизнь. Моя собственная, выстраданная, потрясающе счастливая жизнь.
И я собиралась прожить ее так, чтобы больше никогда не оборачиваться назад.
