— Что за чёрт?
Ключ в замке повернулся с тяжелым, скрежещущим звуком, словно сам металл устал за этот бесконечный день. Егор навалился плечом на дверь, впуская себя в квартиру. Первое, что ударило в нос, — это не запах горячего ужина, о котором он мечтал последние четыре часа, стоя в мертвой пробке на Садовом, а тяжелая, душная смесь ароматов: сладкие ноты дорогих духов, запах остывшей пиццы и какой-то несвежий, затхлый дух, который бывает в помещениях, где сутками не открывают окна.
Он скинул ботинки, чувствуя, как гудят ступни. Ноги отекли, спина, казалось, превратилась в цельный кусок бетона после двенадцатичасовых переговоров с инвесторами, которые выпили из него все соки. Егор мечтал только об одном: тарелка борща, душ и чистая постель. Но реальность, как обычно, имела на него другие планы.
В прихожей царил хаос. На пуфике громоздилась гора пакетов из ЦУМа и пунктов выдачи маркетплейсов. Некоторые были вскрыты варварским способом — разорваны посередине, словно хищник добирался до добычи, — и из них вываливались ворохи упаковочной бумаги и пупырчатой пленки. Егор перешагнул через чью-то одинокую туфлю на шпильке, валявшуюся посреди коридора, и прошел в гостиную.
— Ты пришел? — голос Жанны донесся с дивана глухо и безразлично.
Она лежала в позе уставшей аристократки, вытянув ноги на спинку дивана. На ней была шелковая пижама цвета пыльной розы, которая стоила как половина зарплаты его главного бухгалтера. Лицо жены скрывала плотная тканевая маска с изображением панды, а в ушах торчали беспроводные наушники. В руках она держала планшет, пальцем лениво листая бесконечную ленту товаров.
— Пришел, — выдохнул Егор, ослабляя узел галстука, который весь день душил его, как удавка. — Жанна, а почему в квартире такой бардак? Я чуть шею не свернул в коридоре.
— Не нагнетай, — лениво отозвалась она, даже не повернув головы. — Это творческий процесс. Я распаковывала покупки, искала вдохновение. У меня сегодня был сложный ментальный день.
Егор промолчал. Он прошел на кухню, надеясь, что хотя бы там его ждет островок стабильности. Но кухня встретила его апокалипсисом районного масштаба. Раковина была забита посудой так плотно, что кран торчал из горы грязных тарелок, как перископ тонущей подлодки. На столешнице засохли пятна от пролитого кофе, рядом валялись корочки от пиццы, покрытые заветренным сыром, и пустые стаканчики из-под йогурта.
Он открыл холодильник. Пустота. Одинокая банка оливок, просроченный кефир и целая полка, заставленная кремами, сыворотками и патчами, которые Жанна хранила в холоде «для сохранения молекулярной структуры». Ни кастрюли с супом, ни сковородки с котлетами. Ничего, что можно было бы назвать едой для взрослого мужчины, отработавшего смену на износ.
Желудок скрутило спазмом. Егор закрыл дверцу холодильника чуть резче, чем следовало. Звук удара заставил стеклянные баночки внутри жалобно дзинькнуть.
Он вернулся в гостиную. Жанна все так же лежала, погруженная в экран планшета. Вокруг нее на полу, словно опавшие листья, были разбросаны глянцевые журналы и пустые коробки из-под роллов.
— Жанна, — Егор старался говорить спокойно, но голос предательски завибрировал от сдерживаемого бешенства. — Я работаю один. Я содержу эту квартиру, оплачиваю твои счета, твои курсы по саморазвитию и твою бесконечную косметику. Я прихожу домой в девять вечера. Я голоден как собака. В холодильнике мышь повесилась, а в раковине новая жизнь зарождается. Скажи мне, пожалуйста, чем ты занималась весь день?
Жанна наконец соизволила оторваться от планшета. Она сдвинула маску на лоб, открыв лицо, на котором не было и следа усталости — только гладкая, ухоженная кожа и выражение глубокого недовольства тем, что её оторвали от важного дела.
— Ты почему со мной в таком тоне разговариваешь? — она приподнялась на локте, глядя на мужа, как на назойливую муху. — Ты думаешь, если ты сидишь в офисе, то ты один устаешь? А я? Я весь день была в напряжении! Ты хоть представляешь, какой это стресс — выбирать, сопоставлять, визуализировать?
— Визуализировать что? — Егор обвел рукой комнату. — Гору мусора?
— Образ! — рявкнула она. — Я создаю свой имидж! Это, между прочим, работа над личным брендом! Я пересмотрела сотни вариантов, у меня глаза болят от экрана!
Егор смотрел на неё и чувствовал, как внутри что-то обрывается. Тонкая нить терпения, на которой держался их брак последние полгода, натянулась до предела. Он вспомнил свои переговоры: жесткие условия, цифры, ответственность за людей, миллионные риски. И сравнил это с её «стрессом» от выбора тряпок.
— То есть, ужина нет? — уточнил он, чувствуя, как холодная ярость начинает вытеснять усталость.
Жанна демонстративно закатила глаза и со стуком положила планшет на журнальный столик, прямо в лужицу от пролитого соевого соуса.
— Я устала, я весь день выбирала себе платье в интернете! Какой ужин? Сам приготовь! И вообще, мне нужны деньги на отпуск, я выгорела от этой серой жизни! Дай карту и не мешай мне отдыхать! — заявила жена мужу, откидываясь обратно на подушки и всем своим видом показывая, что аудиенция окончена.
Слова повисли в воздухе, тяжелые и абсурдные. Егор смотрел на женщину, которую когда-то любил, и видел перед собой совершенно незнакомого человека. Существо, которое искренне верило, что его функция в этом мире — потреблять ресурсы и требовать поклонения за сам факт своего существования.
— Выгорела? — тихо переспросил он. — От выбора платья?
— От рутины! — Жанна снова схватила планшет. — Мне нужна смена обстановки. Я смотрела ретрит на Бали, там сейчас скидки для раннего бронирования. Полное погружение, очищение чакр, молчаливые практики. Мне это жизненно необходимо, Егор. Я чувствую, как моя энергия застаивается в этой бетонной коробке. Переведи мне триста тысяч на карту, я хочу оплатить прямо сейчас.
Она говорила это так просто, обыденно, словно просила передать соль за столом. Егор почувствовал, как усталость отступает, сменяясь ледяной ясностью. Он медленно расстегнул манжеты рубашки и начал закатывать рукава.
— Триста тысяч на ретрит, — повторил он, кивая своим мыслям. — И ужин я должен приготовить сам. Потому что ты устала.
— Ну наконец-то ты понял, — буркнула Жанна, возвращая маску-панду на лицо. — В холодильнике пельмени есть, свари себе. И не шуми на кухне, я настраиваюсь на высокие вибрации.
Егор развернулся и пошел на кухню. Но не к плите. Он сел на стул, глядя на гору грязной посуды, и достал свой телефон. В его голове, где еще пять минут назад гудел рой проблем с работы, теперь царила звенящая тишина. План действий формировался сам собой, четкий и безжалостный, как условия контракта, который нельзя нарушить.
Холодный воздух из морозилки ударил Егору в лицо, но даже он не смог остудить волну глухого раздражения, поднявшуюся где-то в солнечном сплетении. Он стоял перед открытой дверцей уже минуту, тупо глядя на пустые пластиковые ящики. Никаких пельменей, о которых так небрежно бросила Жанна, там не было. На верхней полке сиротливо лежал пакет со льдом для коктейлей, а на нижней — какой-то нефритовый ролик для массажа лица и две гелевые маски, которые жена называла «инвестицией в вечную молодость».
Егор захлопнул дверцу. Звук получился громче, чем он рассчитывал, но Жанна в гостиной даже не шелохнулась. Она продолжала свайпать пальцем по экрану, погруженная в свой вакуумный мир, где главной проблемой был выбор оттенка ткани, а еда материализовывалась сама собой.
Он вернулся в комнату и встал так, чтобы загородить ей свет от торшера.
— Жанна, в морозилке пусто, — произнес он ровным, лишенным эмоций голосом. — Там нет пельменей. Там нет вообще ничего, кроме твоего косметического льда.
Жена медленно, с явной неохотой стянула наушники на шею. На её лице, только что освобожденном от тканевой маски, читалось искреннее страдание мученицы, которую отвлекают от молитвы.
— Ну значит, я забыла заказать, — пожала она плечами, не испытывая ни малейшего раскаяния. — Ты чего пристал с этой едой? Закажи доставку. Я не могу держать в голове всё подряд. У меня и так ментальная перегрузка зашкаливает.
— Ментальная перегрузка? — Егор переспросил, словно пробуя эти слова на вкус. Они горчили. — От чего, Жанна? Ты не работаешь. Детей у нас нет. Домработница приходит дважды в неделю, но судя по тому, что я вижу вокруг, она уволилась месяц назад. От чего ты перегрузилась?
Жанна резко села, отбросив подушку. Её глаза сузились.
— Ты опять начинаешь? Ты вообще понимаешь, что такое поиск себя? — она говорила с таким пафосом, будто открывала лекарство от рака. — Я целыми днями анализирую тренды, работаю над насмотренностью, ищу свое предназначение! Это колоссальная внутренняя работа, Егор! Это выматывает сильнее, чем твое перекладывание бумажек в офисе. Ты приходишь и отключаешь мозг, а я… я постоянно в потоке, я держу поле нашей семьи!
Егор посмотрел на коробку из-под пиццы, валяющуюся у её ног. Жирное пятно уже пропитало ковер — тот самый, персидский, который он подарил ей на годовщину.
— Ты держишь поле? — он усмехнулся, но улыбка вышла кривой и страшной. — Ты держишь поле грязи, Жанна. Ты превратила нашу квартиру в склад ненужных вещей и грязной посуды.
— Это творческий беспорядок! — взвизгнула она, вскакивая с дивана. Шелковая пижама колыхнулась, обрисовывая фигуру, которую он когда-то боготворил. — Я не нанималась к тебе в уборщицы! Я — женщина-муза! Мне нужно состояние ресурса, чтобы дарить тебе энергию! А ты приходишь и начинаешь меня вампирить своими претензиями про котлеты!
Она начала ходить по комнате, перешагивая через разбросанные вещи. Её жестикуляция становилась все более размашистой.
— Я задыхаюсь здесь! — продолжала она, драматично прикладывая руку ко лбу. — Эта серость, этот быт... Они убивают мой потенциал. Я сегодня читала блог моего гуру, она пишет, что если женщина занимается бытом через «не хочу», она блокирует финансовый поток мужа. Ты понимаешь? Я не готовлю тебе ужин ради твоего же блага! Чтобы у тебя деньги были!
Егор молча подошел к столу и взял кусок засохшей пиццы. Он был твердым, как подошва.
— То есть, я правильно понял логику? — спросил он, вертя в руках этот сухарь. — Чтобы я зарабатывал больше, ты должна ничего не делать, тратить мои деньги и жить в свинарнике?
— Не утрируй! — Жанна остановилась напротив него. — Мне нужно восстановление. Срочно. Я чувствую, как мои вибрации падают. Мне нужен этот ретрит на островах. Это не прихоть, Егор, это необходимость! Там будет випассана, молчание, медитации на закате. Я вернусь обновленной, наполненной, я снова стану той богиней, которую ты полюбил!
— Триста тысяч, — напомнил Егор. — Плюс перелет. Плюс «карманные расходы», которые у тебя обычно превышают стоимость тура. И это при том, что ты не можешь даже сварить пельмени.
— Дались тебе эти пельмени! — она топнула ногой, и этот жест выглядел до смешного инфантильным. — Ты что, не мужик? Не можешь обеспечить жене базовую потребность в отдыхе? Я выгорела, понимаешь? Вы-го-ре-ла! От ответственности, от мыслей о будущем, от того, что мне приходится самой выбирать себе гардероб, потому что у тебя нет вкуса!
Егор смотрел на неё и чувствовал, как внутри что-то окончательно умирает. Та теплая привязанность, жалость, привычка заботиться — всё это рассыпалось в прах. Перед ним стояла не уставшая любимая женщина. Перед ним стоял паразит. Капризный, ненасытный, уверенный в своем праве потреблять ресурсы носителя до последней капли.
Она говорила о «потоке» и «вибрациях», стоя посреди бардака, который сама же и развела. Она требовала элитный отдых, не ударив палец о палец, чтобы создать хоть каплю уюта в доме, который он оплачивал.
— Я понял, — сказал Егор. Он аккуратно положил кусок засохшей пиццы обратно в коробку. Движения его были медленными и точными. — Тебе нужно на острова. Чтобы восстановиться от выбора платьев.
— Ну слава богу! — лицо Жанны мгновенно прояснилось, на губах заиграла победная улыбка. Она тут же расслабилась, плечи опустились. — Я знала, что ты поймешь. Ты же у меня умный, хоть и зануда. Переводи деньги сейчас, я пока напишу организаторам. И да, закажи себе что-нибудь из ресторана, раз уж мы празднуем мое возрождение.
Она потянулась к нему, чтобы чмокнуть в щеку — снисходительно, как хозяйка треплет за ухом послушного пса, принесшего тапочки. Но Егор отстранился.
— Нет, Жанна, — сказал он тихо. — Ты не поняла. Я понял твою позицию. Но я не сказал, что согласен её оплачивать.
Жанна замерла с вытянутой рукой. Улыбка сползла с её лица, сменившись выражением крайнего недоумения.
— В смысле? — переспросила она, и голос её дрогнул, теряя бархатные нотки. — Ты мне отказываешь? Мне? В здоровье?
— В капризах, — поправил Егор. — Я иду в душ. А ты пока подумай над тем, что такое настоящий «обмен энергией». Потому что пока игра идет в одни ворота, и вратарь устал пропускать мячи.
Он развернулся и пошел в ванную, спиной чувствуя её ошеломленный взгляд. Ему нужно было смыть с себя этот день. И подготовиться к тому, что будет дальше. Потому что он знал: просто так она не отступит. Паразиты всегда борются за своего носителя до конца.
— Что значит «Недостаточно средств»? — истеричный визг Жанны прорезал тишину квартиры, едва Егор успел выйти из ванной. — Егор! У меня оплата не проходит! Тут пишет «Лимит исчерпан»! Ты что, забыл пополнить счет? Там бронь висит всего пятнадцать минут!
Егор медленно вытер лицо полотенцем. Горячая вода смыла усталость, но на её место пришла холодная, расчетливая решимость. Он посмотрел на своё отражение в запотевшем зеркале. Из зазеркалья на него глядел не уставший муж, а мужчина, который наконец-то проснулся после долгого, летаргического сна.
Он взял телефон, лежавший на стиральной машине. Экран светился успокаивающим синим цветом банковского приложения. Напротив карты с именем «Жанна. Расходы» стоял жирный ноль в графе «Лимит на покупки». Следующим движением он открыл приложение провайдера. Кнопка «Приостановить обслуживание» была нажата ещё пять минут назад, пока он сидел на краю ванны.
Егор вышел в коридор. Жанна стояла посреди гостиной, судорожно тыкая пальцем в экран планшета, словно надеялась пробить стекло и заставить цифровую реальность подчиниться её воле.
— Интернет! — закричала она, увидев мужа. — Теперь ещё и вай-фай отвалился! Что у нас за провайдер такой убогий? Егор, сделай что-нибудь! У меня сейчас билеты уйдут! Раздай мне интернет с телефона, быстро!
Егор молча прошел мимо неё на кухню. Он чувствовал себя странно спокойно, как сапер, который уже перерезал красный провод и теперь ждет: рванет или нет. Он налил себе стакан воды из фильтра и сделал глоток. Вода была прохладной и вкусной.
— Ты меня слышишь? — Жанна влетела на кухню следом за ним, размахивая планшетом как оружием. Её лицо пошло красными пятнами, маска благостной «женщины в потоке» сползла, обнажив обычную, злобную скандалистку. — Ты почему молчишь? У меня срывается поездка! Это знак Вселенной, что я должна там быть, а техника всё портит!
— Это не техника, Жанна, — Егор поставил стакан на стол. Звук стекла о дерево прозвучал как выстрел. — И не Вселенная. Это я.
Жанна замерла. Её рот приоткрылся, но слова застряли в горле. Она моргнула, пытаясь переварить услышанное.
— Ты? — переспросила она, и в её голосе прозвучали нотки искреннего недоумения. — В смысле ты? Ты сломал интернет?
— Я отключил его, — спокойно пояснил Егор, скрестив руки на груди. — И заблокировал твои карты. Лимит ноль. Бронь не пройдет. Ни через пятнадцать минут, ни завтра.
— Ты... ты шутишь? — она нервно хихикнула, но в глазах уже плескался страх. — Это какой-то дурацкий тренинг по доминированию? Егор, это не смешно. Включи всё обратно. Мне нужно оплатить ретрит!
— Ретрита не будет, — отрезал он. — Как и доставки еды. Как и клининга, который ты вызываешь, чтобы убрать за собой коробки от пиццы. Лавочка закрылась, Жанна. Аттракцион невиданной щедрости под названием «Егор» приостановил свою работу по техническим причинам. Причина — критическая ошибка пользователя.
— Какой ещё пользователь?! — взвизгнула она, швырнув планшет на кухонный диванчик. — Я твоя жена! Ты обязан меня содержать! Это твоя мужская функция! Ты обещал заботиться обо мне!
— Я обещал заботиться о жене, а не о паразите, — голос Егора стал жестче, в нем зазвенели металлические нотки. — Я приходил в пустой, грязный дом и молчал. Я ел покупные пельмени, пока ты «искала себя» на диване, и молчал. Я оплачивал твои бесконечные курсы дыхания, рисования мандал и раскрытия женственности, надеясь, что это сделает тебя счастливой. Но сегодня ты перешла черту. «Дай карту и не мешай»? Серьезно?
Жанна задохнулась от возмущения. Она уперла руки в бока, принимая боевую стойку.
— Ты попрекаешь меня деньгами? — прошипела она. — Ты, мелочный, жалкий бухгалтер! Да я трачу свою молодость на тебя! Я создаю уют своей энергетикой! А ты считаешь копейки?
— Я считаю миллионы, Жанна, которые я зарабатываю своим здоровьем, — парировал Егор. — А ты спускаешь их в унитаз. Твоя «энергетика» — это гора немытой посуды в раковине. Твой «уют» — это грязные носки посреди коридора. С этого момента правила меняются.
Он сделал шаг к ней, и Жанна инстинктивно отступила назад, наткнувшись бедром на стол.
— У тебя два варианта, — продолжил Егор, глядя ей прямо в глаза. — Вариант первый: ты вспоминаешь, что у тебя есть руки, и начинаешь заниматься домом. Сама. Без клининга. Готовишь еду. Стираешь. Убираешь этот свинарник. Создаешь тот самый уют, о котором ты так любишь петь. Тогда я, возможно, верну тебе доступ к деньгам на продукты. На продукты, Жанна, а не на ретриты.
— Ты... ты хочешь сделать из меня домработницу?! — её голос сорвался на визг. — Я создана для высокого! Я личность!
— Вариант второй, — перебил её Егор, не повышая голоса. — Ты собираешь свои мандалы, свои платья и идешь искать работу. Любую. Кассиром, администратором, курьером. Снимаешь квартиру за свои деньги и живешь так, как позволяет твой «поток». И тогда никто не будет мешать тебе «наполняться».
В кухне повисла тяжелая, наэлектризованная тишина. Слышно было только, как гудит холодильник и как тяжело дышит Жанна. Её лицо исказилось от ненависти. Она смотрела на мужа так, словно он только что признался в убийстве.
— Ты шантажируешь меня, — прошептала она. — Экономическое насилие. Я читала про это. Ты абьюзер. Ты хочешь сломать меня, лишить свободы воли.
— Я хочу, чтобы ты повзрослела, — устало ответил Егор. — Или ушла. Выбирай. Интернет я не включу. Денег на карте нет. В холодильнике пусто. Добро пожаловать в реальный мир, дорогая. Здесь за всё нужно платить. Либо трудом, либо уважением. У тебя нет ни того, ни другого.
Жанна схватила со стола кружку — ту самую, с засохшим смузи, — и с размаху швырнула её в раковину. Осколки брызнули во все стороны, смешиваясь с грязной посудой.
— Ненавижу! — заорала она. — Ты ничтожество! Ты думаешь, ты меня напугал? Да я... Да я найду того, кто будет носить меня на руках! А ты сгниешь здесь со своими деньгами в одиночестве!
— Ищи, — равнодушно бросил Егор. — Только учти, такси теперь вызвать не получится. Приложение привязано к моей карте.
Он развернулся и вышел из кухни, оставив её посреди осколков и грязи. Его трясло, но это была не дрожь страха, а адреналин освобождения. Он впервые за три года почувствовал, что дышит полной грудью, хотя воздух в квартире всё ещё пах затхлостью и скандалом.
Вода в кастрюле закипела с шумным, бурлящим звуком, который в мертвой тишине квартиры показался оглушительным. Егор убавил газ и бросил в кипяток горсть спагетти — единственное, что удалось найти в дальнем углу навесного шкафа, за банками с просроченным протеином и семенами чиа. Он стоял спиной к двери, глядя, как макароны медленно размягчаются и оседают в воду, и чувствовал спиной тяжелый, прожигающий взгляд Жанны.
Она не ушла рыдать в спальню. Она не хлопнула дверью. Она осталась здесь, в проеме кухонной двери, наблюдая за его жалкими попытками приготовить ужин. Теперь, когда маска «возвышенной богини» окончательно сползла, перед ним стояла совершенно другая женщина. Исчезла та ленивая, вальяжная нега. Её поза была напряженной, как у хищника перед прыжком, а в глазах вместо привычной скуки плескалась холодная, концентрированная злоба.
— Макароны? — её голос звучал сухо и скрипуче, как пенопласт по стеклу. — Это твой уровень, Егор. Дешевое тесто из «Пятерочки». Ты наконец-то показал, кто ты есть на самом деле. Жалкий, прижимистый мещанин, который трясется над каждой копейкой.
Егор помешивал спагетти вилкой, стараясь не задевать стенки кастрюли, чтобы не создавать лишнего шума. Ему не хотелось отвечать. Любое слово сейчас было бы как бензин в костер.
— Ты думаешь, ты меня наказал? — Жанна сделала шаг в кухню, наступая прямо в лужу от пролитого смузи, но даже не поморщилась. Её дорогие домашние тапочки мгновенно промокли, впитав липкую грязь. — Ты думаешь, я сейчас побегу мыть полы и варить тебе борщи, чтобы заслужить прощение? Чтобы ты снова включил мне этот проклятый интернет?
— Я ничего не думаю, Жанна, — спокойно ответил Егор, выключая конфорку. Он слил воду в раковину, прямо поверх осколков разбитой кружки. Пар ударил в лицо, на секунду скрыв от него перекошенное лицо жены. — Я просто ем. А ты можешь делать всё, что угодно. Хочешь — мой, хочешь — не мой. Мне всё равно.
Он вывалил пустые макароны в тарелку, добавил кусок сливочного масла и сел за стол, предварительно отодвинув локтем гору нераспечатанных конвертов со счетами.
Жанна подошла к столу вплотную. От неё пахло резким, мускусным потом и теми самыми дорогими духами — смесь, вызывающая тошноту. Она оперлась руками о столешницу, нависая над ним. Её лицо было так близко, что он видел, как под слоем тонального крема пульсирует жилка на виске.
— Ты ничтожество, — выплюнула она каждое слово раздельно, стараясь ударить побольнее. — Я терпела тебя три года. Я закрывала глаза на твою скуку, на твою серость, на твое полное отсутствие амбиций. Я пыталась вылепить из тебя человека, вдохнуть в тебя жизнь! А ты... Ты просто кошелек. И знаешь что? Кошелек оказался пустым. Ты не мужчина, Егор. Мужчина никогда бы не поступил так с женщиной, которая отдала ему свои лучшие годы.
Егор намотал спагетти на вилку. Рука его не дрогнула. Он отправил порцию в рот, тщательно пережевывая пресную, безвкусную еду. Ему было удивительно всё равно. Слова Жанны, которые ещё вчера могли бы ранить его в самое сердце, теперь отскакивали, как горох от стены. Он видел перед собой не любимую женщину, а истеричного подростка в теле взрослой тетки, у которой отобрали игрушку.
— Ты закончила? — спросил он, проглотив кусок. — Или будет второе отделение концерта?
Жанна резко выпрямилась. Её ноздри раздувались.
— Ты пожалеешь, — прошипела она, и в её голосе зазвучала настоящая, неприкрытая угроза. — Ты будешь ползать на коленях, умоляя меня вернуться. Но будет поздно. Я найду себе того, кто оценит мой масштаб. Того, кто не будет считать копейки на мой маникюр. А ты сгниешь здесь, в этой квартире, с этими макаронами. Ты умрешь в одиночестве, и никто даже не вспомнит, как тебя звали.
— Возможно, — кивнул Егор, продолжая есть. — Но зато я умру в чистой квартире. И на моих счетах будут деньги, а не долги за твои марафоны желаний.
Это стало последней каплей. Жанна схватила со стола солонку и швырнула её в стену. Пластиковая баночка ударилась об обои, оставив белесую вмятину, и отлетела в угол.
— Ненавижу тебя! — заорала она так, что зазвенели стекла в буфете. — Жмот! Импотент! Неудачник! Я сделаю твою жизнь адом! Ты не сможешь здесь спать, ты не сможешь здесь дышать! Я каждый день буду превращать в кошмар, пока ты сам не сбежишь отсюда, оставив мне квартиру!
Егор отложил вилку. Аппетит пропал окончательно. Он посмотрел на жену — красную, растрепанную, брызжущую слюной. В этом крике не было боли, не было обиды. Была только ярость паразита, которого отрывают от кормушки.
— Квартира куплена до брака, Жанна, — сказал он ледяным тоном, глядя ей прямо в глаза. — Ты здесь никто. Просто гостья, которая засиделась. И если этот цирк продолжится завтра, я сменю замки. А твои вещи выставлю на лестничную клетку в мусорных мешках. Поверь мне, я найду способ сделать это законно.
Жанна замолчала на полуслове. Её рот захлопнулся. Она поняла, что он не блефует. В его глазах больше не было той мягкости, которой она так умело пользовалась все эти годы. Там была пустота. Равнодушная, серая пустота.
Она развернулась на пятках, едва не поскользнувшись в грязи, и вышла из кухни. Через секунду он услышал, как она вошла в спальню. Дверь не хлопнула — она закрылась с тихим, зловещим щелчком замка.
Егор остался один в разгромленной кухне. Вокруг валялись осколки, грязь, остатки еды. Пахло скандалом и безысходностью. Он понимал, что это не конец. Завтра начнется настоящая война — холодная, изматывающая война на уничтожение в пределах семидесяти квадратных метров. Без криков, но с мелкими пакостями, ледяным молчанием и ненавистью, которая будет висеть в воздухе плотным туманом.
Он взял тарелку с остывшими макаронами и вывалил их в мусорное ведро. Есть больше не хотелось. Он подошел к окну и открыл его настежь, впуская холодный ночной воздух. Где-то там, внизу, кипела жизнь, ездили машины, люди спешили по своим делам. А здесь, на девятом этаже, умерла семья. И Егор, глядя на огни ночного города, впервые за долгое время почувствовал не боль, а облегчение. Он был готов к войне. Главное, что он перестал быть кормом…