Лесолиада Лисолиада
Продолжение на канале Милая Мила
ЛЕСОЛИАДА. ХРОНИКИ ТАЙГИ
Глава 47. Кого нора не держит, того не уведешь
или Трактат о миграции самцов в контексте лесной юриспруденции
Заяц Косой сидел на пне в кабинете Совы и пытался развязать собственные уши, которые минуту назад от волнения завязал тройным морским узлом. Пот стекал с кончика носа, капая на заявление о разводе, и буквы расплывались, превращая слово алименты в слово аминазин, что, впрочем, было не менее уместно.
На соседнем пне, обхватив себя лапами и раскачиваясь, сидела Зайчиха Верба. Та самая. Новая. Третья. Или четвёртая. Косой давно сбился со счёта, потому что нумерация его жён напоминала расписание электричек в новогоднюю ночь.
Сова сидела на карнизе совершенно неподвижно, и только ее зрачки, огромные, как спутниковые тарелки, медленно переводились с одного зайца на другого. Под крылом она держала наполовину заполненный бланк рецепта.
Таракан Степаныч, невесть откуда взявшийся, сидел на краю чернильницы и листал микроскопическую записную книжку, делая пометки огрызком грифеля. На стене за его спиной муха повесила объявление «Сдаю совесть в аренду, недорого» и уснула прямо на канцелярской кнопке.
Зайчиха Верба вцепилась зубами в край собственного воротника, прокусила его насквозь, выплюнула пуговицу, которая рикошетом сбила со стола подставку для карандашей, и только после этого заговорила. Жилка под правым глазом дергалась в ритме азбуки Морзе, передавая сигнал SOS в никуда.
Мне все говорят. Все. Каждый куст мне шепчет. Каждая ёлка тычет иголкой мне в спину. Ты, мол, вертихвостка. Ты, мол, семиёлка. Ты, мол, увела. УВЕЛА. Как будто он мешок комбикорма, который я утащила из чужого погреба.
Ее нос задергался так часто, что воздух вокруг него начал мерцать, как над раскаленным асфальтом. Пальцы скребли кору пня, оставляя белесые полосы.
Да я его нашла, когда он уже три сезона ночевал в чужих зарослях. Он возвращался домой раз в полнолуние. Как оборотень. Как квитанция за свет. Его тогдашняя, Зайчиха Клевера, она. Она же. Ну послушайте.
Верба попыталась встать, зацепилась задней лапой за корень пня, упала, вскочила, сделала два нервных круга по кабинету, врезалась лбом в книжный шкаф, отчего с верхней полки упал том «Расстройства личности по кластерам» и раскрылся ровно на странице «Созависимость», и замерла, тяжело дыша.
Она просидела в декрете ДВЕНАДЦАТЬ ЛЕТ. Двенадцать. Зайчата уже сами могут убегать от лисы, а она всё в декретном окопе. Он ей говорил: «Отведи зайчат к логопеду, у них дикция как у пьяного крота». Она два раза сводила и бросила. ВРАЛА, что водит. ВРАЛА. Он приезжает из командировки, а зайчата «р» не выговаривают и морковку держат не тем концом.
Мамочки, зачем я это рассказываю, сейчас опять скажут, что я оправдываюсь, а я не оправдываюсь, я объясняю, хотя какая разница, все равно осудят, осудят, осудят...
Заяц Косой, который до этого безуспешно пытался засунуть голову под пень, вынырнул, облизнул пересохшие губы и начал нервно постукивать задней лапой по полу с такой силой, что на столе у Совы подпрыгнул стакан с ручками. Его левое веко дергалось, как сломанный метроном. Межрёберные мышцы свело так, что дышать получалось только верхушками лёгких, короткими свистящими глотками.
Я с-скажу. Я с-скажу, как б-было. Мне т-там было. Мне т-там было к-как в п-промерзшей яме с з-заколоченной к-крышкой. Я т-три года в к-командировках с-служил. Я же в-военный. П-приезжаю, а д-дома. А д-дома как в м-музее запустения. Она на д-диване. Зайчата в г-грязных к-комбинезонах. И г-глаза у неё т-такие. Н-не злые. Н-не добрые. Н-никакие. Как у р-рыбы на п-прилавке. И я п-понял. Я п-понял, что меня т-тут н-нет. Что м-меня тут н-никогда н-не было. Что я п-плачу за н-нору, в к-которой м-меня н-не ж-ждут.
Он замолчал, схватил со стола Совы степлер и машинально прикрепил им собственное ухо к плечу. Не заметил. Продолжил.
А п-потом я в-встретил Вербу. И она. Она м-меня с-спросила к-как д-дела. И я. Я з-заплакал. П-прямо т-так. П-посреди в-военторга. Н-над к-консервами. Т-тушёнка «Л-лесная» в т-томатном. И она м-меня н-не испугалась. Н-не ушла. С-стояла и д-держала за л-лапу. Пока я р-ревел в г-говяжьей п-полке.
Бежать, бежать отсюда, зачем я это говорю, мужики не плачут, зайцы не плачут, а я плакал, плакал в тушёнку, позор, позор, но она стояла, она стояла и не ушла...
Сова медленно, с точностью часового механизма, повернула голову на сто восемьдесят градусов, так что теперь смотрела на Вербу затылком, а на Косого — глазами, что с точки зрения физиологии выглядело как перезагрузка мироздания. Затем вернула голову в исходное положение. Поправила маленькие круглые очки, сползшие на клюв. Достала из-под крыла шариковую ручку и начала что-то писать в бланке рецепта, не произнося ни слова.
Когти мерно, гипнотически сжимали и разжимали карниз. Сжатие. Разжатие. Сжатие. Разжатие. В кабинете стало на два тона тише. Даже Степаныч перестал шуршать блокнотом.
Давайте разделим эту кочку на два слоя мха, чтобы не спутать теплый с пушистым. Сейчас я скажу вещь, которая многим в этом лесу не понравится, но терапия не для того, чтобы нравиться. Терапия для того, чтобы было больно в нужном месте.
Сова моргнула обоими глазами одновременно. Щелчок. Как затвор фотоаппарата. Перья на загривке слегка приподнялись и опустились.
Формулировка «увести из семьи» содержит когнитивное искажение, которое в терапевтической практике мы называем экстернализацией локуса контроля. Это явление описано, в частности, в работах Джулиана Роттера 1954 года. Суть проста. Когда мы говорим «она его увела», мы подразумеваем, что взрослый дееспособный мужчина является объектом. Мешком. Предметом мебели. Который можно переставить из одной норы в другую без его согласия. Мы лишаем его субъектности. Мы отказываем ему в праве принимать решения. По сути, мы говорим, что он не личность, а вещь.
Верба всхлипнула. У Косого перестало дергаться веко. Впервые за двадцать минут.
Но есть и второй слой. И он не так приятен для вас обоих.
Сова аккуратно перевернула невидимую страницу невидимой монографии.
Исследование Ширли Гласс, опубликованное в ее книге «Не просто друзья» в 2003 году, показывает, что в 82 процентах случаев партнер, вступающий в новые отношения до окончательного разрыва предыдущих, склонен к так называемому ревизионистскому нарративу. То есть он бессознательно переписывает историю брака, усиливая негативные воспоминания и преуменьшая позитивные, чтобы оправдать свой выбор. Это не ложь в классическом понимании. Это защитный механизм психики. Действительно ли супруга была настолько несостоятельна в воспитательном плане? Возможно. Но возможно и то, что ваш муж смотрит на прошлое сквозь призму, которая делает расставание морально комфортным.
Косой дернулся, как от удара током. Степлер отлетел от его уха и воткнулся в стену. На месте скрепки осталась красная точка, но он этого не заметил. Пальцы впились в кору пня. Кадык заходил вверх-вниз, как поршень в заглохшем двигателе.
Это н-не. Это н-не так. Я н-не. Я в-видел. С-своими г-глазами.
Сова не повысила голос. Не изменила интонацию. Просто чуть наклонила голову.
Я не говорю, что вы лжёте. Я говорю, что память — это не видеозапись. Это реконструкция. Каждый раз, когда вы что-то вспоминаете, вы немного перерисовываете картину. Элизабет Лофтус доказала это в серии экспериментов по имплантации ложных воспоминаний. Но...
Пауза. Когти до скрипа сжимают карниз.
Но это не отменяет вашего права уйти. Это не отменяет того, что вы были несчастны. И это не отменяет того, что Верба дала вам то, чего вам не хватало. Вопрос не в том, «увели» вас или нет. Вопрос в том, что именно вы искали, когда позволили себя найти.
Опять. Опять этот кейс. Два ушастых, оба травмированы, оба ищут не партнера, а спасителя. Треугольник Карпмана, как по учебнику. Жертва, Спаситель, Преследователь. Роли меняются каждые полтора года. Сейчас у них медовый месяц. Через два года начнется рутина. И тогда. Тогда мы увидим, действительно ли это любовь или просто смена декораций в одном и том же спектакле...
В этот момент дверь кабинета распахнулась с таким грохотом, что Степаныч упал в чернильницу и забулькал. Вошел Лис. Медленно. Бесшумно. Как капля ртути, катящаяся по наклонной плоскости. Он облизнул левый глаз длинным розовым языком, задержал взгляд на Косом ровно на три секунды (Косой мгновенно покрылся инеем от макушки до пят) и опустился на табурет у двери, сложив лапы на коленях.
Пульс Лиса замедлился до скорости геологических процессов. Зрачки сжались в вертикальные ниточки. Температура в комнате упала на семь градусов. У Вербы заныл зуб.
Какая трогательная пасторальная сюрренда, аж слезы наворачиваются на все четыре железы.
Лис достал из-за уха зубочистку и начал ковыряться ею в идеально чистых клыках, глядя в потолок с выражением человека, рассматривающего чертежи чужого банкротства.
Вот что мне интересно, мои милые пушистые подсудимые. Вы пришли к Сове за диагнозом или за индульгенцией? Потому что, знаете ли, это два совершенно разных прейскуранта.
Он повернул голову к Вербе. Медленно. Градус за градусом. Как башня танка.
Вы, моя милая, хотите услышать, что ни в чем не виноваты. Что он сам пришел. Что от любимой не уходят. Красивый лозунг. Годится для вышивки на подушке. Но давайте я проведу небольшой мысленный обыск.
Продолжение на канале Милая Мила
ТЕГИ ДЛЯ ДЗЕН
#ЛесориадаХроники #МожноЛиУвестиИзСемьи #СоваПсихологЛеса #ЛеснаяСатира #ОтЛюбимойНеУводят