Сколько боли дней
Сорок дней. Цифра, которая ничего не значит для геометрии, но для гортани — как глоток наждачной бумаги. Странно говорить об этом, потому что языка, приспособленного для такого разговора, не существует. Есть только мы — вернее, был ты, и есть я, и теперь этот монолог, который я называю диалогом, потому что иначе стены сложатся внутрь.
Ты бы, конечно, нашел, что ответить. Я слышу это сейчас, в паузах между ударами сердца. Сказал бы что-то про сорок дней — этакую острую штуку, от которой хочется смеяться и плакать одновременно, потому что за четыре года до этого мы лежали на диване и всерьез, как архитекторы, обсуждали проект собственного отсутствия. Цвет гроба. Бордовый, сказал ты. И розы, много роз. Гвоздики — никогда. Помнишь? Жизнь, выходит, подслушала тот разговор. Она вообще любит подслушивать и потом цитировать сказанное с убийственной буквальностью. Мы тогда думали, что играем в черный юмор. А оказалось — жизнь сама играет в нас, и играет жестко. Самая острая шутка в том, что смеяться над ней придется в одиночку.
Я не приду сегодня. Мне страшно смотреть на табличку с твоим именем. С именем, к которому я до сих пор обращаюсь — утром, когда наливаю кофе, вечером, когда иду по улицам, по которым ходили вместе . И оно отвечает. Не голосом уже — тем, что остается после голоса. Теплом.
Человек умереть может, это мы знаем. Это мы теперь знаем так хорошо, что лучше бы не знали вообще. Но тепло, которым он наполнял комнату, которым пахло от его рук, которым он укрывал, когда было холодно, — оно не умирает. Оно остается. Оно теперь единственное, что не выбито ни на чем.
И вот это имя — теплое, мое, живое — я должен увидеть выбитым на металле. Увидеть, как его трафаретом, по трафарету, холодной иглой. Как будто можно выбить тепло. Как будто можно эмалью заменить то, что шло от тебя без спроса, просто потому что ты дышал рядом.
Я не приду сегодня. Я не могу смотреть, как мое тепло лежит под снегом или дождем, и ему все равно. Я приду потом. Когда смогу держать в голове сразу две вещи: что тебя нет и что ты есть. Что имя на табличке — это не ты. Ты — это то, что греет меня до сих пор, хотя источник тепла давно не бьется.
Ты бы понял. Ты сам однажды сказал: «Меня закопают, а я все равно буду тебе сниться и требовать чай». Так и есть. Ты просто здесь. Между мной и этой бумагой. Между словом и паузой. Теплый. Как тогда. Как всегда.
Все эти сорок дней — или уже сорок лет? — я думал вот о чём . Было ли тебе страшно? Ты говорил, что боишься смерти. Мы все ее боимся, пока она где-то там, в бинокль. Но когда она подходит вплотную и дышит в затылок, мне важно знать: ты успел закрыть глаза или смотрел? И вот это самое поганое: мысль, что теперь тебе не больно и не страшно, не помогает. Совсем. Я прокручиваю твои последние минуты назад, как пленку, и задним числом пытаюсь всунуть в эти кадры себя, чтобы заслонить, отвлечь, разделить этот ужас пополам. Но пленка немая. И руку не протянешь.
Раньше я думал, что знаю, что такое боль. Зубная, удар током, порез. Я был идиотом. Физическая боль — это просто сигнал, ее можно вытерпеть, можно заглушить новокаином. Моральная боль не выносится. Она не сигнал, она — тишина. Она стирает меня каждый день, как ластик, который не оставляет крошек, просто делает бумагу тоньше. Границы дня размазаны. Где день, где ночь — уже не важно. Важно, что ты не позвонишь.
Наш диалог не завершен, мой друг . Он просто перешел в другую фазу. Раньше я говорил, ты отвечал. Теперь я говорю, а ты молчишь. Но молчание — это тоже ответ. Самый честный из всех. Просто теперь этот диалог веду я один. И буду вести, пока не скажу все, что не успел. А не успел я много.
