Они переписывались в два часа ночи.
Я не должна была брать его телефон — просто он оставил на кухонном столе, экраном вверх, как будто специально. Вода в чайнике уже закипела, и этот тонкий свист совпал с вибрацией. На экране вспыхнуло: «Скучаю. Ты сегодня был…» Дальше — обрезано. И маленькое сердечко рядом.
Я стояла, держа крышку чайника двумя пальцами, чтобы не обжечься, и вдруг поняла, что не чувствую ни злости, ни паники. Только странную, почти бытовую досаду — как когда обнаруживаешь, что молоко прокисло, хотя вчера было свежим.
Телефон дрожал ещё раз.
Я коснулась экрана, как будто это не про меня, как будто я просто проверяю, кто ошибся номером. В переписке всё было аккуратно, даже воспитанно. Без грубостей, без того, что можно было бы бросить ему в лицо. От этого становилось хуже.
«Я сегодня не могу. Она рядом», — писал он.
«Понимаю. Но ты же обещал», — отвечала она.
Я закрыла чат и, не дыша, поставила чайник обратно. Свист перестал быть слышным. В квартире было тихо: сын ушёл в школу час назад, а муж — на работу, оставив после себя запах привычного одеколона и мокрые следы на коврике в прихожей. Я смотрела на эти следы и вдруг подумала, что они выглядят чужими.
Меня зовут Лена. Мне тридцать семь. Я умею собирать рюкзак ребёнку так, чтобы ничего не забыть, и готовить суп «на два дня». Я знаю, где лежат паспорта, квитанции, запасные батарейки. У меня хорошо получается сохранять спокойный голос, когда внутри всё сдвигается на сантиметр — и этот сантиметр потом болит месяцами.
Я могла устроить скандал. Могла позвонить ему и сказать: «Ты вообще в своём уме?» Могла кинуть телефон в раковину. Могла собрать вещи. Могла… список был длинный, но ни один пункт не казался моим.
Я села за стол, открыла чат снова и начала читать с самого начала.
Там не было начальных «привет» и «кто ты». Значит, переписка началась раньше. Значит, они уже успели пройти стадию, где всё ещё можно было остановиться.
«Мне с тобой легче», — писал он.
«Я не хочу разрушать», — отвечала она.
«Ты ничего не разрушаешь. Я сам», — писал он.
Меня передёрнуло от этой фразы. От неё пахло оправданием.
Я листала дальше. Иногда она смеялась — смайлики, короткие «ха», какие-то их внутренние шутки. Иногда он писал длинно, как будто выплёскивал накопленное. И почти в каждом втором сообщении — осторожность.
«Не звони, пожалуйста», — «Только здесь», — «Удаляй, если можешь».
Странная нежность, которая прячется, как вор.
Я выключила экран и посмотрела в окно. Там, на противоположной стороне двора, бабушка с собакой тянула поводок, как будто держала жизнь на нитке. У нас внизу звякнула дверь подъезда. Кто-то ушёл или пришёл — чужая жизнь продолжала жить, не подозревая, что у меня сейчас что-то кончилось.
Я встала, прошла в спальню и открыла шкаф. На верхней полке лежала коробка с документами — страховки, свидетельства, договор ипотеки. Я достала её и поставила на кровать. Разложила папки, как на столе у бухгалтера, и вдруг поймала себя на смешном: я ищу бумагу, которая объяснит, что делать с любовницей.
В коробке, под старым конвертом, лежал блокнот. Тёмно-синий, без подписи. Я его не видела раньше. Он был тонкий, но тяжёлый на ощупь, как будто в нём лежали не страницы, а камни.
Я открыла наугад — и увидела почерк мужа.
«Лена стала другой. Не хуже. Просто… как будто я всё время рядом с человеком, который делает вид, что всё нормально. Я её за это ненавижу. И люблю».
У меня в горле щёлкнуло. Не слёзы — что-то сухое, как крупинка.
Я перелистнула.
«С Л. легко говорить. Она смеётся. Она смотрит на меня так, будто я ещё мужчина, а не отец и добытчик. Это мерзко, что мне это нравится».
Я закрыла блокнот.
Л. — значит, любовница. Лена — тоже Л. Забавно. Как будто он выбирал букву, а не человека.
Телефон лежал на кухне. Я вернулась, включила экран и снова увидела её сообщение, теперь уже полностью: «Скучаю. Ты сегодня был таким тихим. Я хочу, чтобы ты говорил со мной честно».
Честно.
Я нашла её номер в контактах. Она была записана странно: «Лариса (работа)». Я посмотрела на фотографию — маленький кружок с абстрактной картинкой. Никаких лиц.
Руки у меня дрожали, но не так, как в кино. Не театрально. Просто пальцы чуть не попадали по клавишам.
Я набрала её номер.
Гудок. Второй.
– Алло? – голос был молодой, но не девичий. Уверенный.
Я молчала.
– Алло? Кто это?
– Это Лена, – сказала я. – Жена Игоря.
В трубке стало пусто. Даже дыхание пропало. Потом она тихо, почти шёпотом:
– Я… простите. Я не…
– Не надо, – сказала я. – Мне не нужно ваше «я не хотела». Мне нужно… поговорить.
– Вы хотите… – она запнулась. – Вы хотите, чтобы я исчезла?
Я посмотрела на чайник, на кружку сына с динозавром, на крошки на столе. Всё было слишком обычным для того, чтобы сейчас рвать жизнь на части.
– Нет, – сказала я. – Я хочу встретиться.
Она кашлянула.
– Зачем?
Я могла ответить «чтобы посмотреть тебе в глаза». Могла — «чтобы ударить». Могла — «чтобы всё понять». Но правда была страннее.
– Потому что я не хочу больше жить в темноте, – сказала я. – И потому что… вы, кажется, единственный человек, с кем Игорь сейчас честен.
Она долго молчала.
– Где? – наконец спросила она.
Я назвала кафе возле метро, где мы когда-то с Игорем пили кофе, когда ещё жили на съёмной квартире и мечтали о своей. Встречаться там было почти издевательством. Или ритуалом.
– Хорошо, – сказала она. – Сегодня?
– Сегодня, – ответила я, хотя у меня внутри всё сжалось. – В семь.
– Я приду, – сказала она. – Только… я не знаю, как…
– Я тоже, – сказала я и отключила звонок.
После этого было самое сложное — дожить до семи и вести себя как обычно.
Я забрала сына из школы, выслушала его про «контрольную по окружающему миру» и про то, что Димка опять толкался. Я кивала в нужных местах, улыбалась. Дома я на автомате разогрела котлеты, нарезала огурцы. Сын ел и рассказывал, как они рисовали планету, и мне казалось, что я смотрю на него через стекло.
– Мам, ты чего такая? – спросил он, когда я слишком долго смотрела на его руки, испачканные кетчупом.
– Устала, – ответила я. – Просто день.
Он пожал плечами. Для детей взрослые всегда «просто устают». Это удобно.
Игорь пришёл в шесть, как обычно, снял ботинки, повесил куртку. Поцеловал меня в висок — привычно, без задержки.
– Привет, – сказал он. – Как дела?
– Нормально, – ответила я. – Ты поужинаешь?
– Позже. Я… – он посмотрел на сына. – У меня ещё созвон.
Созвон. Конечно.
Я не спросила, с кем. Не потому что боялась услышать, а потому что не хотела давать ему шанс соврать.
– Хорошо, – сказала я. – Я выйду на час. Надо кое-что купить.
Он удивлённо поднял брови.
– В такое время?
– Да, – сказала я. – Мне нужно.
– Ладно, – он чуть улыбнулся. – Только не задерживайся.
Я оделась, проверила, чтобы у сына был включён мультик и чтобы Игорь был дома. Он был. Он уже ушёл в комнату и прикрыл дверь, будто я могла случайно услышать его «созвон».
На улице было сыро. Февраль тянулся, как старая резинка: вроде вот-вот порвётся, а всё ещё держится. Я шла к метро и думала о том, что сейчас увижу женщину, которая знает моего мужа иначе, чем я. Женщину, которая слышала его голос, когда он не спрашивает «Ты мусор вынесла?»
В кафе было тепло и пахло кофе и ванилью. Я пришла раньше, заняла столик у окна. Пальцы у меня снова дрожали, и я спрятала их под чашкой.
Она вошла ровно в семь. Высокая, в сером пальто, без яркого макияжа. Волосы собраны в хвост. Она огляделась и сразу увидела меня — как будто знала заранее, кто здесь чужой.
Она подошла, остановилась на секунду, словно проверяла, не передумаю ли я.
– Лена? – спросила она.
– Да, – ответила я. – Вы Лариса?
Она кивнула и села напротив. Села осторожно, как будто это не стул, а минное поле.
Мы молчали. В этом молчании было слишком много слов.
– Я не хотела, – сказала она наконец, но сразу замолчала, будто сама себя остановила.
– Я просила не надо, – сказала я, спокойно. – Я не пришла слушать оправдания.
Она подняла взгляд. Глаза у неё были светлые, внимательные. Не хищные. И от этого я почувствовала раздражение: мне было бы легче, если бы она была злодейкой из дешёвого сериала.
– Тогда зачем? – повторила она.
Я посмотрела на её руки. Ногти короткие, без яркого лака. На пальце — тонкое кольцо. Не обручальное.
– Я прочитала ваши сообщения, – сказала я. – И я нашла его блокнот.
Она вздрогнула, но быстро взяла себя в руки.
– Он ведёт… дневник? – спросила она.
– Видимо, – ответила я. – Там много про вас.
Она опустила взгляд на чашку, которую ей принёс официант. Она даже не заказывала — официант просто поставил, как будто всё понял за нас.
– Я не просила, – сказала она тихо.
– Я не спрашиваю, просили вы или нет, – сказала я. – Я хочу понять, что происходит. И что вы собираетесь делать.
Она усмехнулась, но без веселья.
– А вы? – спросила она. – Что вы собираетесь делать?
Я могла сказать «разводиться». Могла — «выгонять». Могла — «мстить». Но я вспомнила сына, вспомнила ипотеку, вспомнила Игоря, который всегда всё делает «как надо», даже изменяет аккуратно, без скандалов.
– Я не знаю, – сказала я честно. – Я знаю только, что не хочу, чтобы он жил на два дома. Даже если один из домов — в телефоне.
Лариса тихо вдохнула.
– Он не обещал уйти, – сказала она. – Если вы об этом. Он… говорил, что запутался. Что вы… – она замялась. – Простите.
– Говорите, – сказала я.
– Что вы его не слышите, – сказала она. – Что вы рядом, но как будто всё время заняты. Что вам всё равно.
Я слушала и не чувствовала обиды. Только усталость. Потому что это было похоже на правду. На ту часть правды, которая не оправдывает, но объясняет.
– А вы его слышите? – спросила я.
Она подняла на меня глаза.
– Иногда, – сказала она. – Иногда мне кажется, что он говорит со мной не потому, что я особенная, а потому что я… новая. И потому что мне проще восхищаться.
Это было неожиданно. Я ожидала обороны, а получила сомнение.
– Вы любите его? – спросила я, и сама удивилась, что могу произнести это без дрожи.
Она задумалась.
– Я… – она провела пальцем по краю чашки. – Я не знаю. Я люблю то, каким он бывает со мной. Но я не знаю, каким он бывает с вами. И каким он бывает, когда остаётся один.
Я кивнула. Это звучало честно.
– У вас есть кто-то ещё? – спросила я.
– Нет, – сказала она. – Был, давно. Разошлись. Я думала, что больше не буду… – она замолчала. – Не буду влезать в чужое.
– А потом влезли, – сказала я без упрёка.
– А потом он пришёл к нам в отдел, – сказала она. – На встречу. Он говорил так… – она подняла руки, будто пыталась поймать воздух. – Он умел слушать. И я… я устала быть женщиной, которую никто не спрашивает, как у неё дела.
Я слушала и вдруг увидела её не как соперницу, а как человека, который тоже несёт свою пустоту, просто несёт её иначе.
– Вы понимаете, что я могу сейчас позвонить ему и устроить ад? – спросила я.
Она кивнула. Лицо у неё побледнело, но она не отвела взгляд.
– Понимаю, – сказала она. – Я готова. Если вы хотите.
– Я не хочу, – сказала я.
Она моргнула.
– Почему?
Я посмотрела в окно. По стеклу ползла капля, оставляя след, как тонкий шрам.
– Потому что ад — это удобно, – сказала я. – Он всё расставляет по местам: ты — хорошая, он — плохой, она — плохая. А потом все расходятся, и каждый рассказывает свою версию. Я… я не хочу версию. Я хочу реальность.
Лариса молчала.
– И что вы хотите от меня? – спросила она тихо.
Я повернулась к ней.
– Я хочу, чтобы вы перестали быть тенью, – сказала я. – Я хочу знать, кто вы. Как вы живёте. Что вы за человек. Потому что пока вы — просто «любовница», мне легче вас ненавидеть. А ненависть — это тоже удобство.
Она смотрела на меня так, будто я говорю на другом языке.
– Вы хотите… дружить? – осторожно спросила она.
Слово прозвучало нелепо, как чужая вещь на моём столе.
– Я хочу… общаться, – сказала я. – Хотя бы какое-то время. Чтобы перестать строить фантазии. И чтобы понять, что делать дальше.
Она тихо засмеялась, но в этом смехе не было насмешки.
– Это самое странное, что мне говорили, – сказала она.
– Мне тоже, – ответила я.
Мы сидели ещё час. Говорили про работу, про то, как она снимает квартиру на другом конце города, про её маму в Туле, про мои вечные списки покупок. Я ловила себя на том, что могу слушать её и даже иногда улыбаться. Это было почти неприлично.
Когда мы вышли из кафе, было уже темно. Лариса застегнула пальто и вдруг сказала:
– Я не хочу быть причиной, – тихо. – Я правда не хочу.
– Вы уже, – сказала я. – Но это не значит, что вы виноваты одна.
Она кивнула, будто приняла.
– Вы ему скажете? – спросила она.
Я задумалась.
– Не сегодня, – сказала я. – Сегодня я хочу прийти домой и посмотреть, как он будет смотреть мне в глаза, не зная, что я знаю.
Это прозвучало жестоко. Но это была моя единственная возможность почувствовать контроль.
Дома Игорь сидел в комнате, дверь была приоткрыта. Сын уже спал, в коридоре горел ночник.
– Купила? – спросил Игорь, когда я вошла.
– Да, – сказала я, хотя в пакете были только яблоки и хлеб. – Как созвон?
– Нормально, – ответил он, не глядя. – Устал.
Я сняла куртку и повесила аккуратно, как всегда. Мне хотелось крикнуть ему: «Ты устал от чего? От лжи?» Но я молчала.
– Я завтра задержусь, – сказал он, будто между делом.
– Почему? – спросила я спокойно.
Он на секунду замер.
– Работа, – сказал он.
– Понятно, – ответила я и пошла на кухню.
В тишине я услышала, как он вышел из комнаты и остановился у двери кухни. Он стоял, не заходя, как будто боялся.
– Лена, – сказал он тихо.
– Да? – я не обернулась.
– Ты… какая-то другая сегодня.
Я взяла нож и начала резать яблоко. Медленно, ровными дольками.
– Я устала, – сказала я.
– От чего? – спросил он.
Я положила нож на доску и наконец посмотрела на него. Он был мой муж — тот же, знакомый, чуть сутулый после дня в офисе. И одновременно — чужой человек, который научился жить параллельно.
– От того, что всё время делаю вид, что ничего не происходит, – сказала я.
Он побледнел.
– Что… происходит? – спросил он, и голос у него стал слишком ровным.
Я могла сказать: «Я знаю про Ларису». Могла — «Я читала ваши сообщения». Но вместо этого я сказала:
– Ты мне давно ничего не рассказываешь, Игорь.
Он выдохнул, будто получил отсрочку.
– Я рассказываю, – сказал он. – Просто… ты занята.
– Я занята, – согласилась я. – Но я не глухая.
Он сделал шаг ближе.
– Ты хочешь поговорить? – спросил он.
– Не сегодня, – сказала я.
Он кивнул, как будто рад, что разговор опять можно отложить.
Ночью я не спала. Лежала рядом с ним и слушала, как он дышит. Он спал спокойно. Наверное, потому что совесть у него тоже спала, приученная к шепоту.
Утром он ушёл раньше. Поцеловал сына в макушку, меня — в висок. Взял телефон.
Я смотрела, как он закрывает дверь, и думала, что теперь у меня есть две реальности: та, где мы семья, и та, где я пью кофе с его любовницей и обсуждаю её маму в Туле.
Через два дня Лариса написала мне сама. Не Игорю — мне. Это было как нож в хлеб: не страшно, но странно.
«Можно поговорить?»
Я ответила: «Да. Сегодня после шести».
Мы встретились в парке возле моего дома. Я специально выбрала место, где много людей, чтобы всё оставалось нормальным. Чтобы никто не смог превратить это в сцену.
Лариса пришла с термосом.
– Я подумала, вам может быть холодно, – сказала она и протянула мне крышку-чашку.
Этот жест был слишком бытовым. Слишком человеческим. Он выбивал из роли «любовницы» окончательно.
– Спасибо, – сказала я, и мы пошли по дорожке.
– Я думала о том, что вы сказали, – начала она. – Про тень.
– И? – спросила я.
– Мне страшно, – сказала она. – Потому что если я стану… реальной, то мне придётся принять, что я делаю.
Я кивнула.
– Мне тоже страшно, – сказала я. – Потому что если вы станете реальной, мне придётся принять, что Игорь выбрал не только «ошибку». Он выбрал человека.
Мы остановились у детской площадки. Там мальчик в красной шапке пытался залезть на горку, а мама говорила ему: «Не спеши». Я смотрела на них и думала, что жизнь всегда выглядит так, будто она простая.
– Вы хотите, чтобы я ушла? – спросила Лариса.
Я задумалась. Этот вопрос был логичным, но ответ на него был не логикой.
– Я хочу, чтобы ты перестала играть в безопасную версию себя, – сказала я неожиданно даже для себя. – Ты всё время говоришь, что не хочешь разрушать. Но ты уже внутри разрушения. Вопрос не в том, хочешь ли ты. Вопрос — что ты готова сделать дальше.
Она сжала термос.
– А вы? – спросила она.
– А я… – я посмотрела на её лицо. – Я готова перестать быть женщиной, которая делает вид. Даже если это будет больно. Даже если мне придётся уйти.
Это было впервые, когда я сказала это вслух. И от этого стало легче, как будто я перестала держать воздух в груди.
– Вы ему скажете? – снова спросила она.
– Скажу, – ответила я. – Но не так, как он ждёт.
Вечером я дождалась, когда сын уснёт. Игорь сидел на кухне, листал новости. Я поставила перед ним блокнот — тот самый.
Он поднял голову и сразу всё понял. В лице у него что-то дрогнуло, но он не стал изображать удивление.
– Ты читала? – спросил он тихо.
– Да, – сказала я.
Он закрыл глаза на секунду. Потом открыл.
– Я хотел сказать, – начал он.
– Нет, – перебила я. – Ты хотел продолжать.
Он сжал губы.
– Лена, я…
– Не надо объяснять, – сказала я. – Я не пришла за оправданиями. Я пришла за решением.
Он посмотрел на блокнот, потом на меня.
– Ты хочешь развод? – спросил он.
Я выдержала паузу. Она была длиннее, чем нужно, но я хотела, чтобы он почувствовал её.
– Я пока хочу правду, – сказала я. – Без «я запутался». Без «ты занята». Я хочу услышать: ты выбираешь нас или ты выбираешь её.
Он отвёл взгляд.
– Это не так просто, – сказал он.
– Просто, – ответила я. – Просто страшно.
Он молчал. И в этом молчании было всё. Не выбор. Не решимость. Только привычка, что время всё сгладит.
– Я встречалась с ней, – сказала я.
Он резко поднял голову.
– Что?
– Я встречалась с Ларисой, – повторила я. – Мы разговаривали.
Он выглядел так, будто я ударила его по лицу. Не больно — неожиданно.
– Зачем? – выдохнул он.
– Потому что я устала быть слепой, – сказала я. – И потому что мне нужно было увидеть, что она не монстр. И что ты не герой.
Он встал, прошёлся по кухне.
– Ты… дружишь с ней? – спросил он, и в голосе прозвучала почти детская растерянность.
– Я с ней говорю, – сказала я. – И знаешь, что самое смешное? Она боится больше, чем ты.
Он остановился.
– Это ненормально, – сказал он.
– Ненормально — то, что ты живёшь в двух жизнях и называешь это «не так просто», – ответила я.
Он сел обратно, как будто у него кончились силы.
– Я не хочу терять семью, – сказал он.
– Тогда перестань её терять, – сказала я. – Не словами.
Он посмотрел на меня, и я впервые за долгое время увидела в его взгляде не уверенность, а пустоту.
– Я не знаю, как, – сказал он.
Я встала и убрала блокнот в ящик. Спокойно, без резких движений.
– Учись, – сказала я. – Я тоже учусь.
На следующий день Игорь не задержался. Он пришёл вовремя, сделал уроки с сыном, вынес мусор, как будто пытался доказать, что может быть нормальным. Но я видела: он делает это не из любви, а из страха.
Лариса написала мне вечером: «Он сказал, что ты знаешь».
Я ответила: «Да».
Она долго не писала. Потом пришло: «Он просил меня подождать. Сказал, что всё решит».
Я посмотрела на сообщение и вдруг поняла, что я больше не ненавижу её. И это было самым опасным.
Через неделю я встретилась с ней снова. Мы сидели в маленькой кофейне, и она выглядела уставшей.
– Он тянет, – сказала она. – Он говорит одно, делает другое.
– Он всегда так, – ответила я.
Она посмотрела на меня.
– Почему вы не уходите? – спросила она прямо.
Я взяла ложку, размешала сахар, хотя кофе был и так сладким.
– Потому что уход — это тоже решение, – сказала я. – А я хочу, чтобы решение было не только моим. Пусть он тоже что-то сделает. Хоть раз.
Она кивнула, и вдруг на её лице мелькнуло то, что я могла бы назвать уважением.
– Вы сильная, – сказала она.
– Я просто устала, – ответила я.
Мы молчали. В этом молчании уже не было врагов. Были две женщины, каждая из которых оказалась в чужой истории.
Когда я вернулась домой, Игорь сидел в комнате и смотрел на телефон. Он поднял голову.
– Ты была… где? – спросил он осторожно.
– Гуляла, – сказала я.
– С кем? – он попытался улыбнуться.
Я посмотрела на него.
– А тебе важно? – спросила я.
Он замолчал.
И в этом молчании я впервые почувствовала, что теперь у меня есть странная свобода. Свобода не в том, что я всё контролирую. А в том, что я больше не играю роль удобной жены, которая закрывает глаза.
Через месяц Игорь всё же сказал:
– Я поговорил с ней. Я… я прекращаю.
Он сказал это так, будто надеялся, что я обрадуюсь и сразу всё станет как раньше.
Я не обрадовалась. Я смотрела на него и думала: «Ты прекращаешь не потому, что выбрал. А потому что тебя прижали к стене».
– Хорошо, – сказала я.
– Это всё? – он растерялся. – Ты не… не скажешь ничего?
– Я сказала уже достаточно, – ответила я. – Теперь твоя очередь жить так, чтобы тебе верили.
Он кивнул, но я видела: он не понимает, как это.
В тот же вечер Лариса прислала мне короткое: «Он ушёл».
Я прочитала и долго держала телефон в руках, как будто он был тёплым.
Я не знала, радоваться ли. Я не знала, плакать ли. Я просто пошла на кухню, открыла шкаф, достала две чашки — свою и его — и поставила на стол. Потом подумала и убрала его чашку обратно.
Не с хлопком. Не с демонстрацией. Просто убрала, как убирают вещь, которая больше не нужна на виду.
Через неделю Лариса позвонила.
– Можно я зайду? – спросила она.
– Зачем? – я удивилась.
– Я… – она замолчала. – Я не хочу исчезать, как будто меня не было. И я не хочу, чтобы вы думали, что я победила.
Я посмотрела на часы, на дверь комнаты сына, откуда доносилось бормотание мультфильма.
– Приходи, – сказала я.
Она пришла с пакетом апельсинов и стояла в прихожей, не снимая пальто.
– Я не задержусь, – сказала она.
– Проходи на кухню, – ответила я.
Мы сидели за тем же столом, где я месяц назад читала сообщения. Она крутила в руках апельсин, как будто он мог подсказать слова.
– Он сказал, что любит вас, – сказала она вдруг. – И что всё равно… – она не договорила.
– Всё равно не смог, – закончила я.
Она кивнула.
– Я не хочу быть вашей подругой, если вам больно, – сказала она тихо. – Но… странно. Мне кажется, вы единственный человек, который меня не делает глупой.
Я посмотрела на неё и вдруг почувствовала, что усталость во мне стала другой. Не такой острой.
– Дружба — это тоже выбор, – сказала я. – Я пока не знаю, что выбираю. Но я знаю, что не хочу больше врать себе.
Она кивнула. И впервые за всё время я увидела у неё в глазах слёзы — не театральные, не красивые. Просто усталые.
– Мне страшно, – сказала она.
– Мне тоже, – ответила я.
Мы сидели молча, и в этой тишине было больше правды, чем во всех Игоревых «я запутался».
Когда она ушла, я осталась на кухне одна. В квартире было тихо. Сын смеялся в комнате. За окном кто-то внизу ругался с дворником из-за снега. Обычная жизнь продолжала идти.
Я взяла телефон, открыла список контактов и посмотрела на имя «Лариса». Теперь это было не «(работа)» и не тень.
Я не знала, чем закончится моя история. Я знала только одно: я больше не хочу жить так, чтобы всё важное происходило в чужих сообщениях в два часа ночи.
Возможно Вам будет интересно:
Подруга вышла замуж за моего бывшего: а я пригласила её на кофе
Любовник обещал уйти от жены: я ждала 7 лет пока не встретила её
Он женился на мне ради гражданства: что же случилось через год после этого