У Матвея с Олей с самого начала совместной жизни начались такие недоразумения, что сердце сжималось в предчувствии беды. Это стало горьким сюрпризом: до свадьбы между ними всё было идеально, трепетно, просто волшебно. Казалось бы, пока встречались, могли бы разглядеть все подводные камни, высветить тёмные уголки друг друга. Но нет — тогда они никаких серьёзных проблем не замечали. Даже с финансами, этим вечным яблоком раздора, не возникало вопросов. Всё складывалось как по маслу.
Молодые люди работали, у Оли была своя квартира, доставшаяся от бабушки. Никаких кредитов и ипотек не предвиделось — живи и радуйся. И они стали жить, счастливые и легкомысленные в своей радости. Матвей переехал к жене, и всё бы ничего, но тут его мать, Рита Николаевна, явилась с инспекцией — посмотреть, в каких условиях её мальчик будет жить вне материнского крыла. И началось.
Квартира ей, конечно, понравилась: просторная, светлая, расположение удобное. И вот уже частенько, якобы по пути с работы, она стала забегать к ним без предупреждения. Невестку это тихое, но настойчивое вторжение начинало дико раздражать.
«Никакой личной жизни, — думала Оля. — Не знаешь, в какой момент нагрянет эта самая Рита Николаевна». Та могла зайти сразу после работы, могла сходить к подруге, а потом, под вечер, к ним, или прогуляться по торговым центрам и явиться с пакетами: «Вот она я, накормите, устала».
Говорить о том, чтобы она предупреждала о приходе, не имело смысла.
— А я же сама не знаю, получится зайти к вам или нет, дорогая, — невозмутимо, с лёгкой укоризной отвечала свекровь, разглядывая идеальный маникюр. — Жизнь-то непредсказуемая.
«Ну так вообще не заходите!» — мысленно кричала невестка, понимая, что если та не зайдёт, то обязательно обидится.
Потом Рита Николаевна пошла дальше. За чаем она мягко намекала, что у молодых много места, а Олечка, такая хрупкая, наверное, не справляется с домашним хозяйством. Она, могла бы помогать.
— Вот раньше, — вздыхала она, — людям хорошо было, ещё в царские времена, когда все родственники жили вместе, одной дружной семьёй.
Невестку такая «перспектива» не устраивала категорически.
— Сейчас, слава богу, другое время, — сдерживая дрожь в голосе, отвечала Оля. — Дети съезжают от родителей и сами строят свою жизнь, без тотального контроля.
Свекровь, поняв, что намёками ничего не добьётся, моментально сменила тактику. Она стала жаловаться на здоровье — тихо, жалобно, при Матвее. По вечерам у неё якобы поднималось давление, кружилась голова, отнимались ноги. Подтверждения этому не было, но Матвей, доверчивый, верил каждому слову, каждой материнской гримасе боли.
В итоге он начал уговаривать жену забрать мать к себе. Дескать, только на время, присмотрим, полечим, ей же плохо одной! Оля, сжав зубы, согласилась. «Может, муж прозреет и поймёт, что это манипуляции», — думала она. Рита Николаевна, скромная и несчастная, добилась своего и торжественно, с двумя чемоданами, переехала к ним.
Матвей воспринял это с облегчением. Ему мать не мешала — она же тихая, в своей комнате, готовит иногда. Правда, чтобы побыть наедине с женой, приходилось теперь шифроваться, как шпионам: договариваться шёпотом о свидании в ванной и молиться, чтобы «случайно» не застала свекровь, идущая за стаканом воды в три часа ночи.
Оля нервничала, пыталась поговорить с Ритой Николаевной о личных границах, но та уже чувствовала себя полновластной хозяйкой. Обещанной помощи по дому не было и в помине. У Риты Николаевны то не было времени на уборку, то вдруг подскакивало давление, то начиналась мигрень.
— Меня приняли с неохотой, — жаловалась она сыну, когда Оли не было рядом. — Если бы насовсем — я бы и помогала, а так — зачем стараться?
Похоже, она именно на «насовсем» и рассчитывала с самого первого дня. Свекровь обживалась основательно: обшарила район, нашла новую парикмахершу и маникюршу. А о том, что в её собственной квартире уже кто-то живёт, невестке, разумеется, не говорила. Её сестра из области как раз искала жильё для сына, поступающего в институт, — и Рита Николаевна «великодушно» предложила свою пустующую квартиру.
— Поживите, родные, я у сына пока побуду.
Сестра с племянником вселились. И хотя парень в тот год провалил экзамены, уезжать они не захотели: нашли работу, жильё-то бесплатное. Рита Николаевна процветала: жила на всём готовом у сына, её квартиру оплачивали благодарные родственники, да ещё и «символическую аренду» ей переводили.
Когда это всплыло, Оля устроила свекрови настоящий допрос. Та и глазом не моргнула:
— Совпадение! Я правда плохо себя чувствовала. А сестра уже потом приехала. Не могла же я родную кровь на улицу выгнать?
Говорить о плохом самочувствии было смешно: Рита Николаевна работала полный день, встречалась с подругами, ходила по магазинам. Тонометр она, кажется, ни разу из сумки не доставала.
Оля, набравшись духу, попросила свекровь на выход.
— Проблем со здоровьем не видно, — сказала она прямо. — Можете прекрасно жить в своей квартире. Тем более не одна — сестра поможет.
Свекровь упиралась, как бык: там уже всё занято, вещи сестры, неудобно! Но Оля была непреклонна. Выгнала её, чуть ли не со скандалом, под сдавленные крики и хлопанье дверей. Матвей, бледный и растерянный, умолял не делать этого, дать матери время «прийти в себя», но жена была каменна.
— У нас своя жизнь, Матвей.
Матвей обижался, дулся, но квартира Оли он понимал: она имела право решать.
После отъезда свекрови в квартире воцарилась благодать. Стало несравнимо лучше. Рита Николаевна даже в гости заходила редко — в основном, когда невестки не было, чтобы попить с сыном чайку и тихо пожаловаться на несправедливость мира. Оля, движимая усталостью от вражды и странным чувством вины, пыталась наладить отношения: звонила первой, поздравляла с праздниками.
А через некоторое время они с мужем узнали о беременности. Две полоски, меняющийся мир, головокружение от счастья и страха. Оле отчаянно захотелось, чтобы к рождению ребёнка все обиды растворились. Её собственная мать жила за тридевять земель, в другом часовом поясе, и помочь физически не могла. А Рита Николаевна, судя по тому, как рвалась к ним раньше, наверняка захочет возиться с внуком.
Но, к оглушительному удивлению Оли, свекрови это оказалось абсолютно неинтересно. Она не звонила, не предлагала помощь, не интересовалась колясками. Ближе к родам и вовсе исчезла из поля зрения.
Оля потом поняла: мать мужа не помогала даже без ребёнка, только потребляла. А с появлением хлопотного младенца лишние хлопоты ей были совсем не нужны. Да и муж, Матвей, отстранился. Приходил с работы смертельно уставший, просил не трогать его и дать посидеть в тишине. Все заботы о малыше, о бессонных ночах он считал исключительно женской долей.
И тут, словно ангел-спаситель, предложила помощь мама Оли. Она взяла отпуск и собралась приехать, несмотря на расстояние.
Дочь с радостью согласилась. А вот муж, услышав об этом, помрачнел.
— Зачем тёще ехать за тридевять земель? — ворчал он. — Это всего лишь ребёнок, мы что, сами не справимся? Пожить у нас на халяву хочет.
Он замолчал, наткнувшись на немой вопрос в глазах жены: не стоит равнять всех по своей матери? Свекровь хотела жить на всём готовом, а мама Оли ехала помогать.
Несмотря на протесты мужа, Оля твёрдо попросила маму приехать. Анна Сергеевна прибыла с открытой душой и руками, привыкшими к труду. Она мыла, убирала, гладила крошечные вещи, вставала к ребёнку ночью, пыталась угодить зятю его любимыми блюдами. Но что бы она ни делала, Матвею она мешала.
Он постоянно бурчал, делал колкие замечания: то суп пересолен, то телевизор слишком громко. Анна Сергеевна ходила по квартире на цыпочках, с малышом разговаривала шёпотом — лишь бы зятя не разозлить. В квартире от её заботы всё сияло чистотой, пахло пирогами, а Матвей злился ещё больше. Говорил жене, что месяц — это целая вечность, и матери её давно пора домой.
В один из выходных Оля вышла в магазин за подгузниками. Вернулась — в квартире звенящая тишина. Мамины вещи из прихожей исчезли.
— Матвей, где мама?
Он, не оборачиваясь от телевизора, буркнул, что тёще надоело помогать, она сама решила уехать домой. Он даже такси вызвал.
Это было наглое враньё. Оля полезла в сумку за телефоном, чтобы позвонить матери. Телефона не было. Паника перешла в холодную ярость, когда из-под диванной подушки раздалась знакомая мелодия.
— Почему он здесь?
— Выпал, наверное, — равнодушно пожал плечами муж. — Я нашёл и положил.
В этот момент Оля всё поняла. Картина сложилась с леденящей ясностью.
— Или ты рассказываешь всё как было, или вылетаешь из этой квартиры вслед за мамой, — тихо и чётко сказала она.
Матвей сдался. Да, он вытащил телефон из сумки, чтобы она не позвонила матери и не помешала той уехать.
— Я просто предложил тёще уехать, ничего такого…
Оля набрала номер матери. Услышала всхлипывания и сбивчивый рассказ:
— Он не предложил, дочка… Он устроил скандал, кричал, что я всё делаю не так, что я его бешу своим присутствием. А когда я собирать вещи не хотела, он заломил мне руки и выставил за дверь. Прямо на лестницу.
Мир Оли перевернулся. Матвей рядом лепетал, что тёща всё придумала, что она истеричка. Но Оля знала свою мать: она не способна на конфликты, она до последнего будет ущемлять свои интересы ради других.
Под тяжёлым взглядом жены Матвей сломался окончательно. И в его голосе зазвучала не вина, а злоба:
— Да, я выгнал тёщу! Ты сама не любишь, когда с нами кто-то живёт! Моя мама тебе мешала — ну и твоя мне мешает! Если моей здесь нет, то и твоей не будет!
Оля уже не слушала. Она писала маме: «Возвращайся, вызывай такси с вокзала обратно к нам». Потом внешне успокоилась, стала холодной как лёд и даже кивнула мужу:
— Ты прав. Полностью прав.
Пауза повисла в воздухе.
— Так что собирай вещи. Сейчас же. И поезжай туда, где тебе никто не мешает.
Матвей психанул, кричал про неблагодарность, про то, что это его квартира тоже, хотя квартира была Олина, и уехал к матери, хлопнув дверью. Он был уверен, что жена остынет и одумается. На следующий день он пришёл с жалкими цветами, извинялся, утверждал, что это мать его настроила.
Оля не могла простить того, как вышвырнули её маму. Рите Николаевне, когда та всё узнала, было, конечно, обидно: вот, мол, живут теперь спокойно с ребёнком, а её, родную мать, не пускают. Хотя сын её, Матвей, твердил, что раскаялся и хочет вернуться.
— Если у него своих мозгов нет, и он слушает только мать, — сказала ему Оля, — пусть при ней и остаётся. Пока я не готова принять.
Анна Сергеевна, вернувшись по звонку дочери, зла на зятя не держала.
— Жалко его, запутавшегося мальчишку, — вздохнула она. А дочке посоветовала: — Отойди, успокойся. В тишине подыши. А потом, с холодной головой, решай, как жить дальше. Жизнь, она хрупкая, но и жестокой умеет быть.
Оля сидела в кресле, прижимая к себе спящего малыша, и смотрела в окно. Тишина в квартире больше не казалась благодатью. Она казалась пустотой, которую теперь предстояло заполнять самой. Или не заполнять. Она ещё не решила.