Солнце в это утро 1 сентября за окном класса номер семь, казалось, сияло с какой-то особенной, подозрительной яркостью. Слишком идеальной. Оно заливало светом пыльные парты, старую доску, и даже, казалось, пыталось пробиться сквозь толщу школьных лет, которые пропитались запахом мела, сухих чернил и несбывшихся надежд. В этот день, однако, в центре внимания был не свет, и не привычный хаос первого учебного дня, а Вовочка Петров.
Вовочка был известен всем в школе. Не благодаря своим академическим успехам, а скорее за поразительную способность превращать любой урок в цирковое представление, любую перемену – в поле битвы, и любой тихий уголок школы – в арену для своих бесконечных шалостей. Сегодняшний Вовочка был совершенно иным. Он сидел прямо, его румяное обычно лицо было серьезным и почти отстраненным. Руки аккуратно сложены на парте, взгляд прикован к Марье Ивановне – их классной руководительнице, женщине с добрыми, но уставшими глазами, которая годами сражалась с Вовочкиным озорством.
«Я сегодня получу только пятерки», — пронеслось в голове Вовочки, но это была не его мысль. Она звучала внутри, чужим, сухим шепотом, который, казалось, был одновременно его собственным голосом и голосом чего-то очень, очень старого и чужого. И он действительно старался. На уроке математики он первым поднял руку, когда Марья Ивановна задала сложное уравнение. Ответил без запинки. Почерк, обычно неразборчивый, был аккуратным, почти каллиграфическим. На русском языке он безукоризненно пересказал правило о причастном обороте, а на истории поразил всех знанием дат и фактов.
Учителя переглядывались. Сначала с удивлением, потом с легкой тревогой. Неужели это взросление? Или что-то другое? В его глазах, обычно искрящихся задором, теперь читалась какая-то странная, пугающая пустота. Или, может быть, это было не пустота, а наоборот – чрезмерная концентрация, взгляд хищника, выслеживающего добычу. Он не бегал, не прыгал. Он ходил по коридорам с непривычной, почти механической грацией, словно марионетка, чьи нити держит невидимый, но очень умелый кукловод. Он слушался. Каждое слово учителя воспринималось им с абсолютной покорностью, но без тени детской радости или сопротивления. Просто подчинение.
Марья Ивановна, наблюдая за ним, испытывала смешанные чувства. Гордость за ученика, который, кажется, наконец взялся за ум, боролась с растущим беспокойством. В движениях Вовочки, в его идеально правильных ответах, было что-то нечеловеческое. Ей казалось, что его глаза, такие же карие, как и всегда, смотрели на мир не из-за детского любопытства, а из-за древней, непостижимой расчетливости. Однажды, проходя мимо него в коридоре, она почувствовала резкий, почти физический холод, исходящий от него, словно от старого камня в зимнюю стужу. А еще, был едва уловимый запах – земли и чего-то сладковато-гнилостного, который она никак не могла определить. Запах этот быстро рассеивался, стоило ей отвернуться, оставляя лишь тревожное предчувствие.
Обед. Гвалт в столовой был оглушительным, но Вовочка сидел тихо, методично поедая свою порцию котлет с макаронами. Он даже не бросил ни одной макаронины в Витьку, который сидел напротив. Зато его взгляд, когда он поднял его на Марью Ивановну, был таким, что у нее по спине пробежал холодок. Неподвижный, глубокий, он, казалось, смотрел сквозь нее, а не на нее. В этот момент, когда он опустил глаза к тарелке, ей показалось, что на его лице мелькнула тень – не от лампы, а от чего-то, что скользнуло по нему, изменив черты, сделав их жесткими и чужими.
После обеда, как подменили. Слова «как подменили» были в данном случае не метафорой.
Уроки закончились, но школа не опустела. Многие ученики остались на продленку, кто-то – на кружки. Марья Ивановна, проверяя тетради в пустом классе на втором этаже, услышала странный звук. Не крик, не топот. Скорее, глухой скрежет, за которым последовал едва слышный шепот, доносящийся откуда-то из коридора. Шепот был странным, многоголосым, словно сотни голосов говорили одновременно, но без слов, лишь звуками, которые давили на барабанные перепонки. Она вышла в коридор.
Там, в конце коридора, стоял Вовочка. Но это был не тот Вовочка, которого она знала, и даже не тот странный, отстраненный мальчик, который сидел за партой утром. Это было что-то, что носило его облик. Его глаза горели неестественным, темно-красным светом, и когда он увидел ее, его губы растянулись в широкой, беззвучной ухмылке, которая обнажила слишком много зубов, и они показались ей острее обычного. По его щекам пробежали какие-то тени, словно под кожей что-то двигалось.
"Ма-арь-я И-ван-на", — прозвучал голос. Это был не детский голос. Он был низким, хриплым, словно скрежет сухих листьев под подошвами, и одновременно в нем звучал отголосок смеха, который замораживал кровь в жилах.
Прежде чем она успела что-либо сказать или даже подумать, Вовочка бросился вперед. Не побежал, а именно бросился, как выпущенная стрела. Его скорость была неестественной, невозможной для ребенка. Он преодолел расстояние в несколько десятков метров за долю секунды, и его маленькое, но неожиданно сильное тело врезалось в нее с такой мощью, что Марья Ивановна отлетела назад, потеряв равновесие.
За ее спиной было распахнутое настежь окно класса – сквозняк, подумала она мгновение назад, но теперь поняла, что окно было распахнуто не случайно. Ее голова ударилась о подоконник, в глазах потемнело. Боль пронзила все тело. Она почувствовала, как теряет опору, как ее тело переваливается через край. Последнее, что она успела сделать, это судорожно схватиться за карниз.
В этот момент, мир для нее перевернулся. Холодный сентябрьский ветер обвил ее. Внизу, в нескольких метрах, матово блестел серый, неприветливый асфальт. Дрожь пробила ее до костей. Ее пальцы, судорожно вцепившиеся в щербатый бетон, заныли. Отчаянная мысль, что сейчас она упадет, была единственной, что пульсировала в ее голове. Она подняла глаза.
Вовочка стоял у окна, на том самом месте, где она только что была. Его лицо было неподвижным, глаза – ярко-красными, излучающими мертвенный свет. Он не проявлял ни злобы, ни раскаяния, ни даже торжества. Только холодное, древнее ожидание. Он смотрел на нее, и этот взгляд был страшнее любой ярости. Он был взглядом того, кто знает исход, кто все просчитал.
Внезапно Вовочка, все еще не издавая ни звука, повернулся и бросился прочь из класса. Марья Ивановна слышала, как его шаги, теперь тяжелые и быстрые, загрохотали по лестнице вниз. «Он бросил меня», — с ужасом осознала она. Ее силы таяли, пальцы скользили по холодному карнизу. Еще немного, и она сорвется.
В этот момент, когда ее хватка ослабла до предела, и она уже почти отчаялась, спустив глаза на ожидающий асфальт, она увидела Вовочку. Он выбежал из дверей школы на улицу. В его руках был свернутый черный мат. Спортивный мат. Он не бежал, а скользил по земле с невероятной скоростью, словно дух. Он остановился точно под окном, где висела Марья Ивановна.
С невероятной силой, не свойственной десятилетнему ребенку, он расправил мат. Мат был старым, истертым, черным, как безлунная ночь. На нем были какие-то странные, едва различимые узоры, выцветшие от времени, похожие на древние символы или сгустки крови. Он раскинул его на асфальте. Небрежно, но с дьявольской точностью. Мат лег идеально ровно, занимая всю площадь прямо под ней. Он был шире и толще, чем обычные спортивные маты, и его поверхность казалась неестественно гладкой, даже скользкой.
Вовочка поднял на нее глаза. Его улыбка стала шире. И тут Марья Ивановна поняла, что он не бросил ее. Он *спас* ее. Но не от падения, а *для* падения. Этот мат был не для того, чтобы смягчить удар. Он был предназначен для чего-то совсем другого.
Ее пальцы окончательно разжались. Крика не было. Только свист ветра в ушах, и последние секунды, когда мир мчался навстречу ей. Она видела красные глаза Вовочки, его широкую, беззвучную улыбку. Видела черный мат, который, казалось, пульсировал, и ждал ее, как древний алтарь.
Она приземлилась. Удара не было. Или он был, но совершенно не таким, как она ожидала. Она не разбилась. Она погрузилась. Мат поглотил ее. Не как вода, а как зыбучий песок, как нечто живое и голодное. Ее тело не встретило сопротивления. Она провалилась сквозь его черную, гладкую поверхность, словно сквозь портал в бездну.
Последнее, что она увидела, прежде чем тьма поглотила ее целиком, было лицо Вовочки, склонившегося над краем окна. Он смотрел не на нее, а на мат. На его лице мелькнуло что-то похожее на удовлетворение. На поверхности черного мата, там, где только что была Марья Ивановна, проявился новый символ. Яркий, пульсирующий, алый. И рядом с ним, словно кто-то выцарапал его когтем, появилась цифра «1».
Потом, глубоко внутри мата, она почувствовала боль. Не физическую боль от удара, а боль, которая пронзила ее суть, ее душу. Боль, словно ее медленно, но верно, вытягивали, расщепляли на атомы, переваривали в древнем, голодном нутре. Ей стало ясно, что это не спасенье. Это было нечто куда худшее, чем смерть от падения. Это было растворение, забвение, превращение в часть этого черного, древнего полотна. Ее сознание начало угасать, сливаясь с бесконечной тьмой, что таилась под поверхностью мата.
Вовочка же, спустившись на землю, спокойно подошел к мату. Красный символ на его поверхности начал тускнеть, но цифра "1" осталась, вытравленная, казалось, навечно. Вовочка, с той же неестественной силой, свернул мат и аккуратно, почти с благоговением, отнес его обратно в школьный спортзал. Никто не заметил, что мат стал немного тяжелее, немного темнее. И что теперь, от него исходил едва уловимый, но отчетливый запах — земли, гнили и... чего-то сладкого, как предвкушение.
Вернувшись в класс, Вовочка сел за парту. На доске, где Марья Ивановна писала задачи по математике, теперь небрежно, но четко, был нарисован мелом большой, идеально ровный круг. И внутри него, красными буквами, словно кровью, было написано: «5». Пять оценок, пять душ, пять частей для древнего ритуала. Вовочка поднял глаза на доску. Его улыбка была все такой же широкой, но теперь в ней читалось нечто зловещее, предвкушающее. На его парте лежал чистый листок. В руке он держал ручку. И его глаза, все еще с неестественным красным блеском, устремились к двери, ожидая следующего учителя, следующей возможности получить свою "пятерку". И цифра "1" на мате ждала своих четырех собратьев.