Инна.
Ей шесть лет, а я не помню себя без неё.
Хотя нет — помню. Помню, как мама уехала в больницу и не возвращалась больше месяца. Мне говорили: «Сестрёнка скоро будет», а я сидела на подоконнике и смотрела на дорогу. Ждала.
А потом они приехали. Мама вышла из машины с маленьким свёртком в руках, и я впервые увидела её — мою Инну.
Маленькую, тёплую, с чёрными глазками, как спелая смородина. Волосы уже тогда вились мелкими тугими локонами, будто знали, какими будут через годы.
Я ревновала её ко всем. Когда кто-то тянул руки, чтобы подержать, я вставала рядом и смотрела так, что взрослые смеялись: «Ой, смотрите, наседка!» А я просто не могла позволить, чтобы её трогал кто-то другой. Она моя. Только моя. Эта живая куколка с чёрными глазами.
---
Инна росла тихой. На первый взгляд — серьёзная не по годам, даже строгая. Всезнайка маленькая. А на самом деле — мягкая, добрая, ранимая. Она никогда не говорила сразу, если боялась обидеть. Сначала обдумает, взвесит, только потом ответит.
Я обожала смотреть на неё. Как делает первые шаги, смешно перебирая ножками. Как говорит первые слова. Как рассказывает стихи, мило картавя, и я готова слушать бесконечно.
А потом родился Яша. Но это уже другая история. Инна осталась моей первой любовью.
---
Мы выросли. Вышли замуж. Жизнь закрутила так, что однажды мы перестали друг друга слышать.
Три года молчания. Три года, когда мы были сёстрами только по документам. Я не знала, что у неё болит, она не знала, что у меня. Мы просто существовали параллельно.
В прощёное воскресенье я набрала её номер. Не потому что чувствовала вину. Просто поняла: каменная глыба на душе тяжелее любой правоты. Я сказала:
— Прости меня.
Она помолчала. А потом выдохнула:
— И ты прости.
Мы не разбирали, кто прав, кто виноват. Мы просто вернули друг друга.
Потому что мы — продолжение наших родителей. И если мы не вместе — их в этом мире становится меньше.
---
Теперь мы говорим по телефону часами. Наговариваемся за все те три года. Обсуждаем всё на свете и ничего важного. Смеёмся. Молчим. И не можем остановиться.
А вчера мы сидели на крыльце нашего старого дома.
Вечер опускался на плечи медленно, как тёплый платок. Солнце уже село, сумерки разлились синим по небу. Птицы замолкли, собака спала в будке, даже ветер притих. Только липа пахла — густо, сладко, по-летнему.
Мы пили чай из старых бабушкиных кружек. И вспоминали.
Маму, папу. Яшу. Наших родных, которых уже нет, но они сидели рядом с нами в этих воспоминаниях.
Инна вдруг улыбнулась и сказала:
— Мама рассказывала, как ты ревновала меня ко всем. Говорит, подойдёт кто-то посмотреть на меня, а ты тут как тут, смотришь букой и руку мою не отпускаешь. Я сначала не верила. А теперь гляжу на тебя и думаю: а ты не изменилась. Всё так же рядом стоишь.
Я засмеялась:
— А ты думала?
Она допила чай, поставила кружку на ступеньку и вдруг стала серьёзной:
— Спасибо, что позвонила тогда. В прощёное.
Я молча кивнула.
Мы сидели до темноты. Вспоминали, молчали, снова говорили. А потом расходились по домам, и я думала: как хорошо, что когда-то шестилетняя я выбрала для неё это имя.
Инна. Оно значит «бурный поток». А она — моя тихая гавань.
Мы — сёстры. И это главное.