Я открыла банковское приложение в десятый раз за день, просто чтобы посмотреть на цифры. Двести тридцать восемь тысяч рублей. Почти год копила — откладывала с зарплаты, экономила на такси, шила шторы сама вместо того, чтобы заказывать. Кухонный гарнитур уже был выбран, замерщик приедет через неделю. Я даже цвет плитки для фартука согласовала с Димой — он кивнул, не отрываясь от телефона, но кивнул же.
А сегодня утром на счёте осталось три тысячи двести.
Я стояла посреди нашей убитой кухни — дверцы на шкафчиках держались на одной петле, столешница вздулась от воды возле мойки, а ручка духовки отвалилась ещё в прошлом году. Телефон дрожал в руке. Перевод был оформлен вчера вечером, когда я уже спала. Получатель — Ксения Валерьевна Морозова. Золовка.
Дима вошёл на кухню в трусах и мятой футболке, потянулся, зевнул. Увидел моё лицо и замер.
— Лен, слушай…
— Двести тридцать пять тысяч. Ксюше. — Я говорила тихо, потому что если начну кричать, сорвусь. — Ты перевёл ей все наши деньги.
Он потёр лицо ладонями, сел на табуретку.
— Не все. Там же три тысячи осталось.
— На что ты их потратил?
— Не потратил. Дал сестре. У неё ситуация сложная, ей сейчас реально трудно, а мы…
— Мы что? — Я поставила телефон на стол, медленно, чтобы не швырнуть. — Мы в шоколаде? У нас кухня разваливается, я год экономила на всём, ты знал, зачем эти деньги, мы с тобой обсуждали…
— Обсуждали, да. — Дима посмотрел в окно. — Но Ксюха попросила позавчера. Ей нужно срочно. Она обещала вернуть через три месяца, максимум четыре.
— Попросила. — Я села напротив, чувствуя, как холодеет внутри. — И ты просто взял и перевёл. Даже не спросил меня.
— Я не хотел тебя расстраивать. Думал, скажу потом, когда она начнёт возвращать. Кухня никуда не денется, подождёт ещё пару месяцев.
Он говорил это спокойно, почти убеждённо. Как будто я должна понять, что так и надо. Что сестра важнее. Что мои планы, моя работа, моя усталость — это всё можно отложить. Ведь семья.
— На что ей деньги? — спросила я.
Дима помялся.
— Не знаю точно. Сказала, что проблемы. Попросила не вдаваться в подробности.
— Ты отдал ей двести тридцать пять тысяч и даже не спросил зачем?
— Лена, она моя сестра. Я не могу ей отказать, когда ей плохо.
Я встала, подошла к окну. За стеклом моросил мелкий дождь, серый и нудный. Ксюша всегда умела попросить. В прошлом году Дима купил ей телефон — её старый «сломался», хотя я видела, как она просто уронила его в кафе и разбила экран. Позапрошлой зимой он оплатил ей путёвку в Турцию — «отдохнёт, наберётся сил». А я тогда работала на двух работах, чтобы мы могли закрыть долг за машину.
— Она вернёт? — спросила я, не оборачиваясь.
— Конечно вернёт. Обещала же.
— Как телефон вернула? Как за путёвку рассчиталась?
Тишина. Дима не ответил.
Я повернулась. Он сидел, опустив голову, и я вдруг поняла — он знал. Знал, что Ксюша не вернёт. Знал, что я буду против. И всё равно сделал это ночью, пока я спала, чтобы не видеть моих глаз.
— Позвони ей, — сказала я. — Сейчас. При мне.
— Лен, не надо…
— Позвони.
Он достал телефон, нашёл контакт, нажал вызов. Громкая связь. Гудки. Долгие, бесконечные. Потом короткие.
— Абонент временно недоступен, — произнёс автоответчик.
Дима попробовал ещё раз. И ещё. Недоступен. Недоступен. Недоступен.
Я смотрела на него и думала о том, сколько раз он выбирал не меня. Сколько раз его сестра, его мама, его «семья» были важнее, чем я. И как я каждый раз молчала, потому что верила — он изменится, поймёт, увидит.
— Она не берёт трубку, — сказал Дима тихо. — Наверное, телефон разрядился.
Или она просто не хочет отвечать. Потому что зачем, если деньги уже у неё?
Я три дня не разговаривала с Димой. Просто физически не могла. Он пытался объяснить, оправдаться, но я каждый раз выходила из комнаты. На работе коллеги спрашивали, всё ли в порядке — видимо, лицо выдавало. Я отшучивалась: недоспала, голова болит, весна.
В пятницу вечером Дима сидел на диване с ноутбуком. Я проходила мимо на кухню, когда он окликнул меня:
— Лен, подожди. Я нашёл вариант.
Я остановилась в дверях, не поворачиваясь.
— Можем взять кухню в рассрочку, — продолжил он. — Нашёл магазин, дают на год без процентов. Платежи небольшие, по десять тысяч в месяц. Мы потянем.
— На какие десять тысяч? — Я обернулась. — У нас три тысячи на счету. Или ты забыл?
— Ну, я думал… Я могу подработать. Друг предлагал по выходным помогать с ремонтами. Или ты можешь…
— Я? — Внутри что-то оборвалось. — Я должна ещё больше работать, чтобы оплачивать кухню в рассрочку, потому что ты отдал мои деньги своей сестре?
— Наши деньги, — тихо поправил он.
— Мои. — Я подошла ближе. — Я откладывала с каждой зарплаты. Ты знаешь, сколько раз я отказывала себе? Сколько раз не покупала нормальную обувь, не ходила с подругами в кафе, потому что каждая тысяча шла в копилку? А ты их просто взял и отдал. Даже не спросил.
Дима закрыл ноутбук.
— Лена, я понимаю, что ты злишься. Но Ксюша обещала вернуть. Мы просто подождём.
— Сколько? — Я села в кресло напротив. — Три месяца? Четыре? Год? Сколько мы ждали, когда она вернёт за телефон? За путёвку?
Он молчал.
— Позвони ей ещё раз, — сказала я. — Сейчас.
— Лен, она не берёт трубку уже три дня. Наверное, занята.
— Или избегает. Потому что знает, зачем ты звонишь.
Он набрал номер. Опять автоответчик. Я смотрела на его лицо — усталое, виноватое, растерянное — и думала: когда он превратился в человека, который не может сказать «нет» своей сестре, но легко говорит мне «потерпи»?
— Поеду к ней, — вдруг сказал Дима. — Завтра. Съезжу, поговорю лично.
— Зачем?
— Узнаю, что случилось. Когда она сможет вернуть деньги. Объясню, что нам они тоже нужны.
Я усмехнулась.
— Объяснишь. Она кивнёт, скажет «конечно, Димочка, обязательно», и ты вернёшься довольный. А денег как не было, так и не будет.
— Ты не знаешь этого.
— Знаю. Потому что я знаю твою сестру. Она всегда просит, всегда обещает, и никогда не возвращает. А ты всегда веришь.
Он встал, прошёлся по комнате.
— Она моя семья.
— А я кто?
Вопрос повис в воздухе. Дима остановился у окна, спиной ко мне.
— Ты тоже семья. Но Ксюха… она одна. У неё никого нет, кроме меня.
— У неё есть муж.
— Они развелись полгода назад.
Я не знала. Дима не говорил. Или говорил, а я не слушала — последние месяцы я была так поглощена работой и накоплениями, что пропускала мимо ушей всё, что касалось его родственников.
— И что, это значит, что мы должны её содержать? — Я поднялась. — Дима, ей тридцать восемь лет. Она взрослый человек. У неё работа, квартира…
— Квартиру продала.
Я замерла.
— Что?
— Продала два месяца назад. Говорит, долги были. Сейчас снимает комнату.
Информация укладывалась медленно, по кусочкам. Развод. Продажа квартиры. Долги. Двести тридцать пять тысяч, которые она попросила «срочно», не объясняя зачем.
— Во что она влипла? — спросила я.
— Не знаю. Не сказала. Просила не спрашивать.
— И ты не спросил. Просто отдал ей все наши деньги.
— Я не мог отказать.
Я подошла к нему, заставила посмотреть на меня.
— Дима, послушай себя. Ты не знаешь, зачем ей деньги. Не знаешь, вернёт ли она их. Не знаешь, в какую историю ввязалась твоя сестра. Но ты взял наши накопления и отдал ей, потому что «не мог отказать». Это нормально, по-твоему?
Он отвёл взгляд.
— Она попросила не говорить тебе. Сказала, что ты не поймёшь.
Вот оно. Ксюша знала, что я буду против. Поэтому попросила Диму скрыть. И он согласился. Соврал мне — не словами, но молчанием, что ещё хуже.
— Я поеду с тобой, — сказала я. — Завтра. К Ксюше.
— Не надо, Лен. Я сам…
— Вместе. Или я поеду одна.
Он кивнул. Понимал, что спорить бесполезно.
В субботу мы выехали в десять утра. Ксюша жила на окраине, в старом районе с панельными пятиэтажками. Дима молчал всю дорогу, я смотрела в окно. Город за стеклом был серым, облезлым, каким-то безнадёжным — или это просто моё настроение окрашивало всё вокруг.
Подъезд пах мочой и сыростью. Лифт не работал. Мы поднялись на четвёртый этаж пешком. Дима позвонил в дверь. Тишина. Позвонил ещё раз.
— Может, её нет, — сказал он с надеждой.
Я приложила ухо к двери. Внутри играла музыка, тихо, но слышно.
— Есть, — сказала я и сама нажала на звонок. Долго, настойчиво.
Через минуту дверь открылась. На пороге стояла Ксюша — в домашнем халате, с сигаретой в руке, небрежно накрашенная. Увидела нас и лицо её дрогнуло.
— Дим, привет. — Голос деланно бодрый. — Ты чего не предупредил? Я бы прибралась.
— Мы хотим поговорить, — сказала я.
Она перевела взгляд на меня. Улыбка стала натянутой.
— Лена. Какая встреча. Проходите, конечно.
Мы вошли в крошечную прихожую, потом в комнату. Метров пятнадцать, не больше. Диван-кровать, стол, старый телевизор. На столе — пепельница, бутылка вина, ноутбук. На диване — раскрытый чемодан с вещами.
— Собираешься куда-то? — спросил Дима.
Ксюша затушила сигарету, села на диван.
— Ну, знаешь… Думала съездить отдохнуть. Нервы совсем никуда.
Я посмотрела на чемодан. Сверху лежали летние платья, купальник, шляпа.
Я подняла с дивана шляпу. Широкополая, соломенная, с лентой. Ценник ещё не сорван — четыре тысячи девятьсот.
— Отдохнуть, — повторила я. — Куда?
Ксюша потянулась за сигаретами, но пачка оказалась пустой. Она смяла её и бросила в урну.
— В Турцию. Ну, может быть. Ещё не решила точно.
Дима стоял у двери, будто готовый сбежать в любую секунду.
— Ксюш, я не понял. Ты говорила, у тебя срочные дела. Проблемы. А ты собираешься на курорт?
Она встала, прошла к окну, закурила новую сигарету — откуда-то из кармана халата достала.
— Димочка, у меня действительно проблемы. Нервные. Врач сказал — надо сменить обстановку, иначе совсем загнусь. После развода я вообще не живу, а существую.
Я открыла чемодан шире. Там лежали не только платья. Новые туфли, ещё в коробке. Косметика — дорогая, я такую в магазинах видела, но никогда не покупала. Духи.
— Это всё тоже по рекомендации врача? — спросила я, доставая флакон. — Для нервов?
Ксюша резко обернулась.
— Лена, ты чего вообще копаешься в моих вещах?
— В твоих вещах, купленных на наши деньги.
— На Димины деньги, — поправила она. — Он мой брат. Он сам решил мне помочь.
— Он решил соврать мне и отдать тебе все наши накопления. Двести тридцать пять тысяч. Мы три года откладывали на кухню. Три года, Ксюша. Я работала на двух работах.
Она затянулась, выдохнула дым в окно.
— Кухня подождёт. Мебель никуда не денется. А я — живой человек. Мне плохо. Неужели это так сложно понять?
Дима наконец сдвинулся с места, подошёл к сестре.
— Ксюш, ты обещала, что тебе нужны деньги на закрытие долгов. Ты сказала — срочно, иначе будут проблемы.
— Ну и что? — Она повернулась к нему, и я увидела её лицо — без прикрас, без улыбки. Просто усталое, злое лицо. — У меня и правда долги. По кредитке. Двадцать тысяч. Я закрою, когда вернусь. А остальное — это моя жизнь, мой выбор. Я имею право потратить деньги на себя.
— На себя, — повторила я. — Ты попросила у брата последние деньги на «срочные проблемы», а сама купила путёвку и шмотки.
Ксюша развернулась ко мне, и в её глазах полыхнуло что-то колючее.
— А что мне было делать? Прийти и честно сказать: дайте денег на отпуск? Вы бы дали?
— Нет.
— Вот именно. А мне нужно было уехать. Понимаешь? Нужно. Я задыхаюсь в этой дыре. Работа — дом, дом — работа. Бывший муж звонит, требует свою долю за квартиру, хотя сам пил и гулял. Мать названивает каждый день, пилит, что я неудачница. Мне сорок скоро, Лена. Сорок. У меня ничего нет. Ни семьи, ни жилья, ни перспектив. И я решила — хоть раз в жизни сделаю что-то для себя.
— За наш счёт.
— За Димин счёт, — отрезала она. — Он мой брат. Единственный человек, который меня не бросил.
Я посмотрела на мужа. Он стоял, опустив голову, и молчал. Не защищал меня. Не говорил сестре, что она не права. Просто молчал, как всегда.
— Дима, — позвала я. — Скажи ей.
Он поднял глаза.
— Что сказать?
— Что она обманула нас. Что это подло.
Ксюша фыркнула.
— Подло — это бросить сестру в беде.
— Какая беда, Ксюша? — Я шагнула к ней. — Отпуск — это не беда. Это роскошь. Мы с Димой не были в отпуске четыре года. Четыре года, слышишь? Потому что копили. На будущее. На нашу семью.
— А я не имею права на будущее? — Голос её сорвался. — Я должна сидеть в этой комнате и ждать, пока совсем спьюсь или с ума сойду?
Дима шагнул между нами.
— Всё, хватит. Ксюш, я понимаю, тебе тяжело. Но Лена права. Ты не сказала правду. Ты попросила деньги на одно, а потратила на другое.
Ксюша смотрела на него секунд десять. Потом медленно кивнула.
— Понял. Значит, жена важнее. Ладно. Я запомню.
Она прошла мимо нас, взяла со стола ноутбук, открыла.
— Вот. Путёвка на двенадцать дней, все включено. Сто восемьдесят три тысячи. Хотите — отменю. Штраф — тридцать процентов, но вернут. Ещё двадцать на вещи потратила. Остальное — тридцать две тысячи — на карте лежит. Заберёте?
Тишина. Я смотрела на экран, на фотографии отеля — белый песок, бирюзовое море, пальмы.
— Ксюша, — сказала я тихо. — Если бы ты сразу сказала, что хочешь уехать, что тебе плохо... Может, мы бы что-то придумали.
Она захлопнула ноутбук.
— Неправда. Ты бы сказала, что кухня важнее. Что я взрослая и должна сама справляться. Я знаю, как ты на меня смотришь. Как на обузу.
— Я так не думаю.
— Думаешь. Всегда думала. С самой первой встречи.
Может, она была права. Может, я правда смотрела на неё свысока — на её вечные проблемы, жалобы, просьбы. На то, как она появлялась в нашей жизни только когда ей что-то было нужно.
Дима взял меня за руку.
— Лен, пойдём.
Мы вышли из комнаты. В прихожей я обернулась. Ксюша стояла в дверях, обхватив себя руками.
— Дим, — позвала она. — Я правда верну. Как только вернусь и подзаработаю. Честно.
Он кивнул. Мы спустились по лестнице, вышли на улицу. Сели в машину. Дима завёл мотор, но не поехал. Сидел, держась за руль, глядя прямо перед собой.
— Ты злишься, — сказал он.
— Да.
— На меня или на неё?
Я подумала. Честно подумала.
— На вас обоих. Но больше — на тебя.
Он кивнул.
— Я верну деньги. Сам. Возьму подработку.
— Дело не в деньгах, Дима.
— Тогда в чём?
Я посмотрела на него — на профиль, на знакомые черты, на усталость в глазах.
— В том, что ты выбрал её, а не меня.
Мы приехали домой в сумерках. Поднялись в квартиру молча. Дима прошёл в комнату, я осталась на кухне. Села на старый табурет, посмотрела на облупившиеся фасады, на треснувшую столешницу. Три года. Три года я смотрела на это и мечтала о новой кухне. Светлой, удобной, современной. О том, как мы с Димой будем стоять у новой плиты, готовить вместе, смеяться.
Теперь я смотрела на эти стены и думала: а нужна ли мне вообще новая кухня? Или мне нужен муж, который не будет врать мне в глаза?
Утром я проснулась раньше будильника. Дима спал, отвернувшись к стене. Я смотрела на его спину и думала: когда мы в последний раз разговаривали по-настоящему? Не о счетах, не о том, что купить на ужин. А просто — друг с другом.
Я встала, пошла на кухню. Включила чайник. Села на тот же табурет. Посмотрела на трещину в столешнице — она стала длиннее, разветвилась, как река на карте.
Дима вышел через полчаса. Налил себе кофе, сел напротив.
— Я нашёл подработку, — сказал он. — Грузчиком по выходным. Через три месяца верну всю сумму.
Я кивнула.
— Хорошо.
Он посмотрел на меня.
— Ты всё ещё злишься?
— Не знаю.
Он опустил взгляд в чашку.
— Лен, я не хотел тебя обманывать. Просто... Ксюша позвонила мне ночью. Плакала. Говорила, что больше не может. Что если не уедет сейчас, то сорвётся. И я испугался.
— Чего?
— Что она что-то с собой сделает.
Я отпила чай. Он был слишком горячий, обжёг язык.
— Ксюша всегда так говорит, когда ей что-то нужно. Ты же знаешь.
— Знаю. Но вдруг в этот раз она не врала?
Я посмотрела на него. На усталые глаза, на новые морщины у рта. Он действительно боялся. За сестру. За то, что может случиться.
— Дим, я не против помогать Ксюше. Правда. Но ты должен был сказать мне. Мы должны были решить вместе.
— Я знаю.
— Ты выбрал её без меня. Вот что болит.
Он протянул руку через стол, накрыл мою ладонь.
— Прости.
Мы сидели так минуты две. Потом он убрал руку, допил кофе.
— Пойду на работу.
Он ушёл. Я осталась на кухне. Взяла телефон, открыла каталог мебели, который сохранила три месяца назад. Белые фасады, деревянная столешница, встроенная техника. Я листала фотографии и чувствовала — не хочу. Совсем не хочу эту кухню. Не сейчас. Не так.
Вечером позвонила Ксюша. Я взяла трубку со второго гудка.
— Лена, привет, — голос напряжённый. — Можно Диму?
— Его нет. Что-то срочное?
Пауза.
— Я... Я хотела сказать. Я отменила путёвку. Вернут сто двадцать восемь тысяч. Плюс тридцать две на карте. Сто шестьдесят получается. Остальное Дима сказал, сам вернёт.
Я закрыла глаза.
— Ксюша, не надо.
— Что?
— Не отменяй. Поезжай.
Тишина. Долгая.
— Ты серьёзно?
— Да. Но при одном условии.
— Каком?
— Вернёшься — найдёшь работу. Нормальную, постоянную. И съедешь от матери. Снимешь комнату, хоть угол, но своё.
— Я... Я не смогу.
— Сможешь. Если действительно хочешь изменить жизнь, а не просто сбежать от неё на двенадцать дней.
Она молчала. Я слышала её дыхание в трубке.
— Ладно, — сказала она наконец. — Попробую.
— Не попробуешь. Сделаешь.
— Хорошо. Сделаю.
Мы попрощались. Я положила телефон на стол. Села обратно на табурет. Посмотрела на трещину в столешнице. Она больше не казалась мне такой уродливой. Просто трещина. Просто след времени.
Дима пришёл поздно. Я уже лежала в постели, но не спала.
— Ксюша звонила, — сказала я в темноту.
— Знаю. Мне тоже.
— Я сказала ей ехать.
Он сел на край кровати.
— Почему?
— Потому что она права. Ей правда плохо. И деньги не вернут ей жизнь, но, может быть, дадут силы её изменить.
Он лёг рядом. Обнял меня.
— А кухня?
— Подождёт. Мы же ждали четыре года. Подождём ещё полгода.
— Лен...
— Что?
— Спасибо.
Я развернулась к нему.
— Дим, если ещё раз соврёшь мне — уйду. Без скандалов, без драм. Просто уйду. Понял?
— Понял.
Мы лежали в темноте, держась за руки. И я думала: может, это и есть семья. Не идеальная картинка, не новая кухня и совместные фотографии в отпуске. А умение выбирать друг друга каждый день. Даже когда трудно. Даже когда хочется всё бросить.
Через две недели Ксюша улетела. Прислала фото с пляжа — загорелая, улыбающаяся, живая. "Спасибо", написала она. "Вам обоим".
Я показала Диме. Он кивнул, ничего не сказал. Но я видела — он рад. За сестру. И я тоже была рада. Немного.
А ещё через месяц я открыла новый счёт в банке. Для кухни. Положила туда пять тысяч — всё, что осталось от зарплаты. Немного. Но это было начало. Наше начало. Не украденное, не отданное кому-то. Наше.