Ей запретили брать его на руки. Сказали: «Привыкнет, а потом ты уйдешь — и что?» Но когда она увидела этого малыша, который не плакал, потому что уже знал — бесполезно, она всё равно протянула руки. И в ту же секунду поняла: назад дороги нет
Запах казенного белья и хлорки, казалось, въелся в каждую пору этой больницы. Анна стояла у окна в конце коридора и смотрела, как редкие снежинки кружатся в свете одинокого фонаря. Здесь, в педиатрическом отделении городской больницы, время текло иначе — тягуче, словно густой сироп.
Она пришла сюда три недели назад. Главврач, уставший мужчина с вечными синяками под глазами, лично обзванивал волонтерские организации. Рук не хватало катастрофически: медсестры работали на три ставки, санитарки увольнялись одна за другой. Анна откликнулась сразу. Двадцать шесть лет назад она сама лежала в такой же палате, в такой же больнице, и ждала, что за ней придут. Не пришли. Тогда — не пришли. Потом был детский дом, потом техникум, потом работа в кондитерском цеху. Но тот запах — смесь надежды и отчаяния — она запомнила навсегда.
— Девушка, вы новенькая? — голос за спиной заставил ее вздрогнуть.
Анна обернулась. Перед ней стояла пожилая медсестра с идеально накрахмаленным колпаком на седых волосах. Бейдж на халате гласил: «Раиса Максимовна».
— Да, я волонтер. Анна.
— Очень хорошо, — медсестра говорила отрывисто, экономя каждое дыхание. — Пойдемте, покажу палаты. Только сразу предупрежу: вот этого, — она указала на кроватку у двери в конце коридора, — на руки не берите. Привыкнет, а потом вы уйдете, и что? Опять орать будет.
Анна посмотрела туда, куда указывала женщина. В кроватке, укрытый тонким байковым одеялом, лежал младенец. Он не плакал. Он тихонько поскуливал во сне, и эти звуки были похожи на скулеж брошенного щенка.
— А где его мама?
— Мамашка-кукушка, — Раиса Максимовна махнула рукой и понизила голос. — Вчера из роддома перевели. Отказница. В графе «отец» прочерк, сама без жилья, пьет. Написала отказ, даже не посмотрела на него. В документах записала — Артемом назвала. Три месяца всего мальчишке.
— Артем… — тихо повторила Анна.
— Вы главное запомните: сердце здесь надо держать закрытым, — Раиса Максимовна погрозила пальцем. — А то наработаетесь, нареветесь, а через месяц — выгорание. Я тридцать лет здесь, дочка. Знаю, о чем говорю.
Она ушла, шаркая разношенными тапочками. Анна медленно подошла к кроватке. Малыш лежал на боку, поджав ножки к животу. Лобик его был влажным от испарины, крошечные пальчики судорожно сжимали край пеленки. Губы, потрескавшиеся и сухие, беззвучно шевелились во сне. Анна протянула руку и осторожно коснулась его щеки. Кожа горела.
— Господи, да у тебя же жар, — прошептала она.
Мальчик вздрогнул, открыл глаза. В них не было страха, не было любопытства. Была лишь глухая, безнадежная тоска, которая не должна жить в трехмесячном ребенке. Он посмотрел на Анну, и из его глаза выкатилась слеза, скатившись по виску на подушку. Он не заплакал. Он просто смотрел и терпел.
Анна оглянулась. В соседних палатах слышался смех, возня, довольное гуление. Там, за стенами, у детей были мамы. Мамы, которые приносили погремушки, переодевали пижамки и целовали розовые пяточки. А этот ребенок знал то, что взрослые постигают годами: кричать бесполезно, если тебя никто не слышит.
— Ну, здравствуй, Артем, — Анна взяла его на руки, наплевав на предупреждение медсестры. — Пойдем разбираться.
Малыш оказался невесомым. Когда она прижала его к себе, он на мгновение замер, а потом вдруг вцепился крошечной ладошкой в ее халат и не отпускал. Он не улыбнулся, нет. Он просто выдохнул, словно сбросил с плеч непосильную ношу, и прижался головой к ее ключице.
Анна зашла в палату, где стоял пеленальный столик. Подгузник Артема был тяжелым и мокрым, на коже под ним виднелось раздражение. Пеленки — влажные. Она быстро, натренированными за эти недели движениями, переодела малыша, протерла складочки влажными салфетками, присыпала присыпкой. Тело мальчика дрожало мелкой дрожью.
Продолжение ниже 👇