— Это не проект, Леночка. Это мусор. Пыльный, никому не нужный мусор.
Виктор Петрович смеялся. Громко так, с хрипотцой, от которой у меня внутри всё стягивалось в ледяной узел. Он взял мой макет — три года жизни, каждую линию, каждый бессонный чертеж — и просто скомкал его. Слышали когда-нибудь, как умирает мечта? Она звучит как шуршание старого ватмана в пластиковом ведре с окурками. Глухой такой звук. «Шмяк». И тишина.
Я сидела в облезлом кожаном кресле, которое скрипело под моим весом, как старая, подыхающая собака. Линолеум под ногами треснул, пыль танцевала в лучах солнца... и этот вечный запах. Дешевый кофе и хлорка. В тот момент я поняла: для них я — просто мебель. Старый шкаф, который забыли выкинуть при переезде. Неужели это всё? Неужели я так и останусь тенью в этом пыльном кабинете, пока они вытирают об меня ноги? Я смотрела на урну и видела там себя. Скомканную. Выброшенную. Но где-то глубоко, под слоем этой серой ваты в груди, вдруг шевельнулось что-то острое. Злое.
Первый месяц после того «шмяка» в мусорном ведре я жила как в тумане. Работа — дом — чертежи. Но уже не для него. Для себя. По ночам, когда глаза вылезали из орбит от усталости, а пальцы сводило судорогой от карандаша, я рисовала. Другое. Настоящее. То, что он назвал «мусором», я пересобирала по кусочкам, делая проект еще смелее, еще невозможнее. Понимаешь, когда тебя превращают в ничто, у тебя появляется суперсила — тебе больше нечего терять. Вообще.
К середине второго месяца я перестала пить их проклятый бесплатный кофе. Приносила свой в старом термосе. Маленький бунт? Может быть. Но внутри что-то щелкнуло. Я видела, как Виктор Петрович нет-нет да и поглядывал на меня из своего кабинета. Мол, чего это Ленка притихла? Не плачет, правки не вымаливает, в глаза не заглядывает. А я просто ждала. Молчала и ждала. Собирала документы, изучала тендеры, о которых в нашем «болоте» даже не заикались. Оказывается, мир архитектуры — это не только его душный офис с трещиной на полу и вечным хамством. Там, снаружи, кипела жизнь, где ценили идеи, а не выслугу лет и умение вовремя поддакнуть начальнику.
Третий месяц стал решающим. Я продала бабушкину дачу — единственное, что у меня было. Всё до копейки вложила в профессиональную визуализацию и макет из дорогого полимера. Безумие? Да. Но когда сидишь на дне, единственный путь — только наверх. Или сгнить в этой пыли. Я видела, как он забирал мои текущие отчеты, даже не глядя на цифры. «Молодец, Леночка, иди принеси чаю, там гости серьезные». И я шла. И улыбалась. Честное слово, я улыбалась ему в лицо, потому что знала — чай я этому человеку приношу в последний раз. Это было странное чувство... как будто я уже не здесь. Моё тело носило чашки, а мысли уже строили города.
Это случилось на презентации застройки нового городского квартала. Главный инвестор, комиссия из мэрии, пресса с камерами. Виктор Петрович стоял такой важный, в новом пиджаке, пузо вперед, щеки лоснятся. Он выкатил свой проект.
Тот самый — скучный, серый, «безопасный», который он годами впаривал городу. Он говорил о традициях, а я видела только бетонные коробки, от которых хотелось выть.
И тут встала я. Без разрешения. Просто вышла к экрану, когда он уже собирался сорвать аплодисменты.— У меня есть альтернативное решение, — голос не дрогнул. Сама удивилась. В зале стало так тихо, что было слышно, как гудит кондиционер.Я вставила флешку. На огромном экране развернулся мой Город. Светлый, летящий, с теми самыми линиями, которые он скомкал и бросил в окурки полгода назад. Это был взрыв: пространство, свет, зелень.
Я посмотрела на Виктора Петровича. Боже, это зрелище я не забуду до смерти. Его лицо... оно сначала пошло красными пятнами, потом стало каким-то серо-зеленым, землистым. Рот приоткрылся, как у рыбы, которую выбросило на раскаленный песок. Руки, которыми он привык по-хозяйски хлопать меня по плечу, мелко-мелко задрожали. Он пытался что-то прошипеть, дернулся ко мне, выдохнул: «Ты что творишь, дрянь... сядь на место...», но его уже никто не слышал. Главный инвестор встал. Медленно подошел вплотную к экрану. Долго молчал, вглядываясь в детали. А потом обернулся ко мне и просто кивнул. Один короткий кивок. Но в нем было всё: и признание, и мой новый контракт, и его приговор. Виктор Петрович стоял рядом, и от него буквально пахло страхом. Он вдруг понял, что его время вышло. Прямо здесь. Под прицелом камер.
Через неделю я подписала контракт. Напрямую. Без посредников, без «мудрых советов» и без этой вечной роли «Леночки на побегушках». Это было странно — подписывать бумаги, где стоит твоё имя в графе «Главный архитектор». Рука сначала не слушалась, а потом пошла твердо, как по лекалу.
Виктор Петрович? О, его контора не пережила скандала. Оказалось, если убрать из его проектов идеи, которые он годами воровал у своих сотрудников, остается пшик. Пустое место. Инвесторы один за другим начали разрывать с ним отношения. Выяснилось столько неприятного: и откаты, и липовые сметы. Теперь он пытается распродать остатки офиса, чтобы покрыть долги. Даже то самое скрипучее кресло и треснувший линолеум теперь ищут новых хозяев на Авито.
Я теперь сижу в другом кабинете. Здесь пахнет свежим деревом, хорошим парфюмом и возможностями. Никакой хлорки. И знаете, что самое забавное? Вчера в мою приемную пришло резюме. От него. Виктор Петрович написал длинное письмо, полное лести: «Елена Сергеевна, я всегда видел в вас искру гениальности, мы же с вами одна команда...». Я читала это и не чувствовала ни злости, ни торжества. Только легкое недоумение. Как я могла столько лет бояться этого маленького, жалкого человечка? Я просто нажала кнопку «Delete». Теперь мебель в этом мире — он. Причем та, которую уже давно пора сдать в утиль на переработку.
Прошло два года. Мой квартал уже почти готов. Я часто проезжаю мимо стройки — смотрю, как растут стены, которые когда-то были просто смятой бумагой в мусорном ведре.
Это удивительное чувство: видеть, как твоя мечта обретает плоть, бетон и стекло.
Иногда я специально заезжаю в ту старую кофейню за углом нашего бывшего офиса. И вижу его. Виктор Петрович теперь работает консультантом в строительном супермаркете неподалеку. Ходит в том же засаленном пиджаке, предлагает людям ламинат и дешевую плитку. Он меня не узнает за темными очками и в дорогом пальто. А может, просто делает вид, что не узнает — так проще для его растоптанного эго. Он всё так же суетится, пытается казаться важным, но в глазах... в глазах пустота.
Я НЕ ПРОСТО ВЫИГРАЛА ЭТУ БИТВУ. Я ПОСТРОИЛА НОВУЮ РЕАЛЬНОСТЬ, ГДЕ ДЛЯ ТАКИХ, КАК ОН, БОЛЬШЕ НЕТ МЕСТА.
Часто думаю по вечерам: а если бы он тогда не выкинул мой макет? Если бы похвалил, похлопал по плечу и дал крошечную премию? Наверное, я бы так и сидела в том скрипучем кресле, старея вместе с ним и вдыхая запах пыли и хлорки. Иногда самый болезненный пинок в жизни — это самый дорогой подарок судьбы. Главное — не дать себе рассыпаться на части, когда тебя превращают в мусор. Ведь из осколков иногда получаются самые красивые мозаики.
Вот сижу сейчас, смотрю на свои руки. Они больше не дрожат. Никогда. Я смогла. А у вас в жизни был момент, когда ваше «всё кончено» превращалось в «смотрите, как я могу»?
Вот я сижу. В этом кресле. Скрипит, как старая собака. Кожа трескается. Холодно. Вот этот линолеум, трещина по всей длине. Пыль. И всегда пыль. И запах. Хлорка и кофе. Дешевый кофе. Виктор Петрович. Смеётся. Громко. Над моим домом. Который я рисовала. Три года. Каждую линию. Каждый поворот. «Пыльный мусор, — сказал он, — вот». «Пыльный. Мусор». Я — мебель. Забытая. При переезде. Вот именно так. Никто не видит. Никто не слышит. Мои идеи. Мои дни. Мои годы. Всё — пыль. Внутри — пустота. Не боль. Хуже. Пустота. Как будто выжгли. Свет. Цвет. Звук. Остался только белый, холодный. Ему было смешно. А мне? А мне — ничего. Ни эмоций. Ни слез. Только вот эта вата. В груди. Тяжелая. Серая. Он взял мой макет. Взял так, будто это грязь. И бросил. Вот туда. В ведро. Пластиковое. С окурками. Звук. Шуршание. Смятого картона. Мой дом. Моя мечта. В мусорке. Я помню этот звук. До сих пор. Звук смятой бумаги. Глухой удар. И тишина. Тишина — вот.
А ведь я могла. Могла уйти. Три года назад. Собрать вещи. Уйти. Но я осталась. Думала. Может, оценят. Может, поймут. А он, Виктор Петрович, улыбнулся. Такой хищной улыбкой. И сказал: "Марина, милая, это же... чертежи. Не дом". Чертежи. Пыльный мусор. Вот. И я смотрю. На трещину. И думаю. А ведь он прав? Правда поздно? Сорок лет. И что? Сидеть в этом кресле. Скрипеть. И пахнуть хлоркой. Но этот звук. Шуршание. Он как будто. Не даёт покоя. Он внутри. И он не уходит.
Я смотрю на свои руки. Обычные руки. Кожа тонкая. Ногти короткие. Ничего особенного. Но сейчас. Они кажутся чужими. Не моими. Всё. Конец. Мебель. Пыль. Мусор. Но этот звук… Он же не просто так. Звук смятой бумаги. Он же что-то значит. Правда?
— Марина, ну что ты как? Ну право слово. Это… ну, не то, чтобы совсем плохо. Просто… не слова. Слова — как плевки. В лицо. Горячие такие, липкие. А я стою. Смотрю. Шеф. Живот торчит. Руки в масле, в поту. Этот запах… дешевого кофе. Три года. Три года я вдыхала эту вонь.
— Я же тебе говорил, Марина. Вот это… не твое это. Ну, не дом. Видишь? И показывает. Пальцем. Толстым таким, с заусенцами. На ведро. Пластиковое. Синее. А там… Мой макет. Смятый. Покорёженный. Как будто его топтали.
Внутри холодно. Сначала. А потом… Как будто спичку зажгли. И пошло. По венам. Огнем. До сих пор. Шуршание бумаги. Только когда в мусор.
— Виктор Петрович… А как же… мои идеи?Он смеется. Грузно так. Живот трясется. Смотреть противно.— Идеи? У всех есть идеи, Марина. А вот… талант. Это другое. Талант.Значит, у меня нет таланта. Понятно.
Я смотрю на свои руки. Дрожат. Холодные. Как лед. И вдруг… злость. Ненависть. Такая… первобытная. Хочется… ударить. Прямо в этот живот. Чтобы задохнулся. Чтобы понял. Что он натворил. Но… нельзя. Нельзя так. Я же не такая. Я же… умная. Интеллигентная.
Внутри все кипит. Но снаружи… маска. Спокойствие. Только вот… тошнит. От запаха. От слов. От всего этого. Я молчу. Просто смотрю. В глаза. В эти маленькие, крысиные глазки. Вот что я хочу сказать…
— Ты это… чего пришла-то? — Голос сверху, тяжелый такой. Я молчу и смотрю на дверь. Обшарпанная краска. Номер «27»… Будто клеймом на сердце. До сих пор.
— Петрович, — И еще… хлоркой, как в больнице. Внутри холодно, потому что. Чего молчишь, я ж спросил. Поднимаю глаза. Он. Потому что. Живот вываливается из-под рубашки. Пятна пота на лбу.
— Я… забрать инструменты.Он хмыкает. Как конь. И неприятно.— Инструменты. На мороз, да. А чего это вдруг? Ты ж ушла. Потому что сама. Хотя да. И ушла. Но а куда деваться-то? Когда он… вот так… выставил. Как щенка слепого. Понять. До сих пор. И больше… не приходи.
Беру. Пальцы немеют. От холода. И от… обиды.— Спасибо.Поворачиваюсь. Может быть, не совсем точно. Но… что ухожу. И только вот… внутри все горит. Ярость. Хочется… кричать. Но нельзя. И нельзя показывать. Потому что слабость.
Вот он. Вышел. Стоит, живот вываливается из-под рубашки. Пот на лбу. Спрашиваю. Поднимаю глаза. Он хмыкает. Конь. И неприятно. Молчу.
— Инструменты. На мороз, да. А чего это вдруг? Ты ж ушла. Сама. Хотя да. Ушла. Куда деваться-то? Когда он так. Выставил. Как щенка. Слепого. Понять. До сих пор.
Вот в чём дело. Хотя помню. Руки тряслись. Холодные. Как лед. Потому что мои инструменты. Мне нужны.
Он смотрит. Сверлит взглядом. Будто пытается. Что у меня в голове. А там пусто. Только злость. Холодная. Деревянная. Как сталь.
— Ладно. Щас, погоди.Исчезает. Внутри. Слышу. Скрип кресла. Старое. И еще. Глухой стук.
Что-то упало. Будто в мусорное ведро. Вот в чем дело. До сих пор помню этот звук.
Выносит коробку. Тяжелую, пыльную."Забирай. Никогда. И больше не приходи."
Беру. Пальцы немеют от холода и от обиды. Спасибо. Поворачиваюсь. Ухожу.
Только вот, внутри все горит. Ярость. Хочется кричать, но нельзя. Нельзя показывать слабость.
Вышла на улицу. Холодный воздух, резкий. Вдохнула. В груди – пустота. Но другая. Не та, что раньше. Не цемент, не камень. Словно воздух проник в каждую клеточку.
Взяла коробку. Тяжелая. Моя. Но теперь – не его.
Дождь начал накрапывать. Мелкий. Серая пелена. Смятый ватман на земле. Пластиковый стаканчик с окурками. Трещина на линолеуме. Запах хлорки и дешевого кофе в коридоре. Пыльный картон. Скрип старого кресла. Глухой стук. Все это внутри.
Но я иду. Шаг. Еще шаг. Слышу скрип. Его. Слышу стук. Его. Но уже не важно.
Кедр. Воск. И запах кожи. Моей. Вот он. Успех. Стою у витрины. Очередь змеится за ворота. Люди сверкают глазами. Хотят моё.
Ну вот. И всё случилось. Внутри спокойно. Так тихо. Прошлое – сон. Серый, туманный. Давно не болит. Не жжет. Нет больше.
Дверной колокольчик звенит. Чинно. Как и положено в таком месте, в таком дне. Люди проходят мимо. Толпа шумит. Слышу шум. Не тот. Другой. Привычный. Тот, что был внутри. Злость. Деревянная, холодная, как сталь.
Где-то там, в глубине, вдруг мелькнул в толпе знакомый затылок. Портфель. Тот самый, старый, пыльный, серый. Он. Что здесь делает?
Сердце замерло на миг. Или просто привычка. Старая. Рефлекс. На это всё.
Вот только он смотрит. На меня. Глаза пустые. Как всегда. Как тогда, когда выносил коробку. Тяжелую, пыльную. "Забирай", – сказал. "Никогда. И больше не приходи."
Помню. Пальцы немели от холода и от обиды. Тогда хотелось кричать, но нельзя. Нельзя показывать слабость.
Теперь он стоит передо мной. Улыбается. Нет, не так. Ухмыляется. Смотрит сверху вниз. На мой магазин. На мою очередь. На меня. В кедре и воске.
Чувствую запах его старого, дешевого парфюма. Смешанный с пылью. И с чем-то еще тревожным.
"Ну что," – говорит. Голос высокий, тонкий. Как тогда. "Неплохо построила."
Внутри холодок пробежал по спине. Не страх. Нет. Другое ощущение. Как перед бурей. Он здесь. А значит, не всё закончилось. Значит, это...
"Марина?" – голос скрипучий, как дверь незакрытая. "Можно?"
Смотрю. Киваю. Что еще сказать-то ему? Нечего.
Он проходит. Осматривается. Кривит нос. "Стильно," – говорит. "Но дорого."
Внутри кипит и злость, и отвращение. И что-то еще непонятное. Будто желудок...
"Что надо?" — спрашиваю. Ненавижу эту игру в вежливость. Он улыбается фальшиво, как всегда.
"Ну что ты, Марина, зачем же так грубо?" — говорит и подходит ближе. Слишком близко. Чувствую запах его дешевого одеколона, смешанного с чем-то кислым, как будто он только что выпил стакан прокисшего молока. "Бизнес", — говорит. "Ничего личного".
Ага, конечно, бизнес. Как я могла забыть про его любимое слово? Вспоминаю, как он выгонял меня с работы. Как кинул в лицо расчет и сказал, что я ничего не добьюсь без него. И что теперь?
"Тендер", — говорит. "Большой, слышала?"
Молчу. Знаю. Я все знаю про его тендер. Вся Москва говорит об этом. "Мне нужна твоя помощь", — говорит. "Твой стиль".
Внутри всё закипает. Хочется заорать, ударить, выгнать. Но вместо этого просто смеюсь. "Мой стиль? Теперь тебе нужен мой стиль?"
Он кивает и смотрит в глаза, как будто пытается что-то прочитать. "Да", — говорит. "Твой стиль, твоя команда, твои идеи".
И тогда понимаю, что он не просто пришел. Он приполз. Униженный и жаждущий моей помощи. И это чувство новое, странное. Смесь злости и удовлетворения. Как будто я наконец взяла свой реванш.
"Пошла вон, Марина. Ты — никто. Пустое место. Без меня ты сдохнешь под забором через неделю".
Эти слова до сих пор звенят у меня в ушах, как звук разбитого стекла в пустой комнате. Двенадцать лет. Я отдала этой фирме двенадцать лет своей жизни. Я строила его бизнес, пока он развлекался на яхтах, я заваривала ему кофе, я исправляла его идиотские ошибки в контрактах, пока он ковырял в зубах зубочисткой. А потом — бац. Смятый лист с приказом об увольнении летит мне прямо в лицо. Он даже не смотрел на меня. Просто отвернулся к окну, мол, «свободна, девочка».
Я вышла на улицу, в этот противный ледяной ноябрь, и поняла: у меня нет ничего. Ни работы, ни будущего, ни даже гордости. Только дурацкий пластиковый стаканчик с окурками, который я зачем-то прихватила со стола в порыве шока. Я стояла у метро, ветер забирался под пальто, и в голове крутился только один вопрос: «Неужели это всё? Неужели он прав, и я действительно никто?»
Первый месяц я просто лежала на диване и смотрела в потолок. Понимаешь, это такое состояние, когда даже зубы почистить — это как на Эверест подняться. Денег было — кот наплакал. На счету остатки зарплаты, а впереди — глухая стена. Но потом... пришла злость. Не та, от которой плачут, а такая сухая, горячая, аж в кончиках пальцев покалывало. Я достала свой старый ноутбук. Тот самый, со сколом на корпусе, который он когда-то велел выбросить.
К исходу второго месяца я уже почти не спала. Вообще. Кофе, сигареты, чертежи. Запах пыльного картона и дешевой лапши в моей съемной однушке стал привычнее парфюма. Я начала звонить старым клиентам.
Тем самым, которых он обдирал как липку и считал «дойными коровами».
— Здравствуйте, это Марина. Помните меня?Голос дрожал, честно скажу. Стыдно было — жуть. Боялась, что пошлют, что рассмеются в лицо. Но знаешь что? Один согласился. Потом второй. Люди помнили не его пафосные речи, а мою работу. К третьему месяцу я поняла — я не просто выживаю. Я строю. Свое.
Мы с девочкой-дизайнером, такой же «списанной» и злой на весь мир, работали в гараже. Буквально. Холод собачий, руки сводит, а мы рисуем. Проект за проектом. Маленькие победы, как глотки кислорода под водой. Я видела, как мои идеи — те самые, которые он называл «мусором» и «бабским бредом» — начинают приносить реальные деньги. Другим людям. И это было... боже, как же это было сладко.
И вот — финал этой пьесы. Он стоит в моем новом офисе. Да-да, в том самом, в центре, с панорамными окнами и запахом дорогой кожи.— Марина? — голос скрипучий, как старая дверь, которую не смазывали лет сто. — Можно?Я подняла глаза от макета. Внутри всё просто выгорело, остался только холодный, как лед в бокале, расчет. Он осматривается, кривит нос по привычке.— Стильно, — цедит он, — но, небось, неоправданно дорого.А сам глазами так и шарит по стенам, ищет, к чему придраться. От него пахнет этим его дешевым одеколоном, смешанным с чем-то кислым. Будто он только что выпил стакан прокисшего молока. Прямо-таки физически затошнило.— Что надо? — спрашиваю прямо в лоб. Без всякой этой вежливости, которой он меня дрессировал годами.Он улыбается фальшиво, как он всегда умел.— Ну что ты, Марина, зачем так грубо? Мы же старые партнеры...И подходит ближе. Слишком близко. Я вижу, как у него дрожат пальцы. Он прячет их в карманы дорогого, но уже слегка потертого пиджака, но я-то вижу.— Тендер, — наконец выдавливает он. — Тот самый, городской. Слышала?Я молчу. Конечно, я слышала. Я этот тендер уже почти положила себе в карман. Его лицо вдруг становится серым, как старый бетон. Он увидел мой логотип на документах, которые лежали прямо перед ним на столе. Его рот приоткрылся, как у рыбы, которую выкинули на песок. Он-то думал, я приползу к нему просить работу, а я... я уже на той вершине, куда он теперь может смотреть только в бинокль.— Мне нужна твоя помощь, — шепчет он.Представляешь? Этот человек пришел просить помощи у «пустого места».
Я смотрела на него и не чувствовала ни капли жалости. Только странное удивление: как я могла столько лет бояться этого маленького, испуганного человечка?— Мой стиль? — переспросила я, и мой смех прозвучал в тишине офиса как щелчок предохранителя. — Теперь тебе вдруг понадобился мой стиль? Те идеи, которые ты называл мусором?Он молчал. Стоял, сгорбившись, и вдруг стал таким... ничтожным. Его компания на грани банкротства, я это знала из отчетов. Все его «связи» лопнули, потому что за ними не было ничего, кроме его спеси. Теперь его судьба зависела от моей подписи. Одной-единственной закорючки.— Я помогу, — сказала я, и увидела, как в его глазах вспыхнула жалкая надежда.
— Но на моих условиях. Полный контроль. Твоя фирма переходит под мой бренд. Ты остаешься консультантом. Без права голоса. И зарплата... ну, скажем, как у стажера. Помнишь, как ты мне платил в самом начале? Вот столько и получишь.
Его лицо побелело. Он хотел что-то вякнуть, возмутиться, но только глотнул воздуха, как выброшенный на берег карась. Он понял: выбора нет. Либо это, либо позор, суды и полная нищета.
Теперь он работает на меня. Ходит по тем же коридорам, приносит отчеты моей секретарше. И молчит. Теперь молчит уже он.
Прошло восемь месяцев. Моя компания теперь номер один в секторе. Мы генерируем такие обороты, которые ему и не снились в лучшие годы. Вчера я видела его в столовой. Он сидел один, ковырял вилкой в пластиковом контейнере с едой из супермаркета. Тот самый человек, который когда-то решал, будет ли у меня на столе хлеб. Знаешь, что самое странное? Я не чувствую злости. Я чувствую абсолютную, кристальную свободу.
Я смотрю на свои руки — они больше не дрожат, когда я подписываю счета на миллионы. Я смотрю в зеркало и вижу женщину, которая сама построила свой мир из тех самых осколков, которые он в меня швырнул. Без всяких «но» и «может быть». Справедливость — это не когда злодея сажают за решетку. Справедливость — это когда ты становишься настолько выше своего врага, что его присутствие в твоей жизни превращается в досадную, но мелкую статистическую погрешность. Я не просто выжила. Я не просто вернула свое. Я создала новую реальность, где правила диктую я. И только я.
Я НЕ ПРОСТО ВЫИГРАЛА. Я СТАЛА ИХ КОРОЛЕВОЙ.
Каждый раз, когда он заходит в мой кабинет с очередным отчетом, я вспоминаю тот холодный ноябрьский день и его издевательский смех. И я улыбаюсь. Теперь я точно знаю: я была права в каждой своей бессонной ночи, в каждой слезе и в каждом отказе сдаваться. Моя жизнь теперь — это мой проект, и в нем больше нет места для сомнений. Я победила. Полностью. Окончательно. Навсегда.
А теперь скажите мне... Смогли бы ВЫ так же спокойно и холодно смотреть в глаза человеку, который пытался уничтожить вашу жизнь, зная, что теперь его судьба целиком и полностью находится в ваших руках?
