Платье пришлось покупать вчера. Чёрное, простое, похоронное. Старое не подошло — я в нём плавала. Девять килограммов за восемь месяцев. Не специально — просто так вышло. Когда отец болеет, когда каждый вечер едешь к нему после смены, когда сидишь рядом до ночи и смотришь, как он дышит — есть не хочется. Спать — тоже. Хочется, чтобы он дышал.
Он дышал восемь месяцев. Потом — перестал.
Воскресенье, пять утра. Я сидела рядом, держала его за руку. Рука была тёплая, потом стала прохладной. Потом — холодной. Я всё ещё держала. Не могла отпустить. Как будто если отпущу — он уйдёт совсем. А пока держу — он ещё немножко здесь.
Врач пришёл в семь. Констатировал. Бумаги, печати, слова, которые я не слышала. Я сидела на стуле в коридоре и смотрела в стену. Обои — бежевые, с цветочками. Я их двадцать лет знала, эти обои. Детство, юность, мамина смерть шесть лет назад, и теперь — папина. Те же обои. Те же цветочки.
Похороны назначили на вторник. Одиннадцать ноль-ноль.
Сегодня — вторник. Восемь сорок утра. Я стою на крыльце родительского дома — теперь уже ничейного дома — в чёрном платье, которое купила вчера. Игорь в машине, в чёрном костюме. Ждёт. Через два часа двадцать минут мы будем стоять у гроба.
Телефон звонит.
Антон Сергеевич. Главврач. Владелец клиники. Мой начальник одиннадцать лет.
Я смотрю на экран. Его фото — улыбается, с какого-то корпоратива. Три года назад, Новый год, он был в костюме Деда Мороза, смешной, добрый. Все смеялись. Я тоже смеялась.
Беру трубку.
Лен, слушай.
Он всегда начинает с «послушай» или «слушай». Как будто сейчас объяснит — и всё станет нормально. Всё станет решаемо. Все проблемы — решаемые, если Лена послушает.
У нас ситуация. Оксана заболела. Совсем. Ты не могла бы заехать хотя бы на пару часов? С девяти до одиннадцати?
Я смотрю на машину. Игорь за рулём. Чёрный костюм, галстук, который он не носит никогда — только на похороны. На похороны моей мамы он надевал этот же галстук. Шесть лет назад.
Антон Сергеевич, — говорю я. Голос ровный. Я всегда говорю ровно, одиннадцать лет практики. — У меня сегодня похороны. Отца. В одиннадцать.
Пауза. Короткая. Полсекунды.
Я помню, Лен, я помню. Но тут четырнадцать человек в записи, и некому...
Он не договаривает. Ждёт. Одиннадцать лет он знает, что если не договорить — я договорю сама. Предложу. Решу. Закрою вопрос. Так было три тысячи девятьсот восемьдесят пять дней. Каждый день.
Я молчу.
Лен, ну ты же понимаешь, — продолжает он. Голос мягкий, свойский. Мы же друзья, мы же коллеги, мы же все понимаем. — Мы все свои, все понимаем. Два часа — с девяти до одиннадцати. Успеешь на... ну... туда.
Туда. Он не может сказать «на похороны». Не может произнести это слово. «Туда» — как будто я еду на дачу. На шашлыки. На «туда».
Я стою на крыльце. Чёрное платье, новое, не обношенное. В кармане — платок, который дала соседка, белый, с кружевом. Сказала: «Пригодится, доченька». Я не её дочь. Я ничья дочь — с воскресенья.
Игорь смотрит на меня через лобовое стекло. Он видит, что я говорю по телефону. Не слышит что — но видит моё лицо. Он знает это лицо. Он видел его одиннадцать лет.
Лен, я тебя очень прошу, — Антон Сергеевич. Голос ещё мягче. Ещё своее. Ещё понимающе. — Ты же знаешь, как оно всё... Я бы сам, но я не администратор, я не умею... Ну пожалуйста. Выручи. В последний раз.
В последний раз. Он говорил это в прошлом году, когда я вышла в отпуск и он попросил вернуться через три дня. Говорил два года назад, когда Оксана ушла в декрет и я работала одна четыре месяца. Говорил, когда мама умирала — и я приезжала на работу из больницы, пахнущая хлоркой и горем.
Я молчу. Он ждёт.
Лен, ну что ты молчишь? Ты же всегда выручала. Все одиннадцать лет.
Все одиннадцать лет. Он говорит это как комплимент. Как напоминание о моей лояльности. Как аргумент: ты всегда выручала — значит, и сейчас выручишь. Ты же такая. Ты же Лена.
Я смотрю на машину. Игорь. Чёрный костюм. Отец в гробу — там, в ритуальном зале, куда мы поедем через час. Одиннадцать ноль-ноль. Кладбище, могила рядом с мамой. Место я купила три года назад, когда она умерла. Два места рядом. «На всякий случай», — сказал тогда папа. Теперь — случай.
Антон Сергеевич, — говорю я. Голос тихий. Ровный. Без крика — я никогда не кричу. — Вы правы. Одиннадцать лет.
Пауза. Он ждёт продолжения. Ждёт «но я выйду» или «но два часа — это много» или «но давайте я хотя бы по телефону».
Три тысячи девятьсот восемьдесят пять дней. Я не сказала «нет» ни разу.
Лен—
Когда мама умирала — я работала. Вы позвонили в день её похорон спросить, подписала ли я накладные. Я подписала. Из машины, по дороге на кладбище.
Лен, ну это было—
Когда папа заболел — я работала. Восемь месяцев. Каждый день — смена, потом к нему, до ночи рядом, в шесть утра — к вам. Три дня больничного за восемь месяцев. Три. Когда его положили в реанимацию и я не знала, доживёт ли он до утра.
Лен, я понимаю, но—
Вы мне не позвонили ни разу.
Тишина. Он молчит. Я слышу его дыхание — быстрое, растерянное. Он не привык. Одиннадцать лет я решала проблемы, а не создавала их.
За восемь месяцев болезни моего отца вы не позвонили ни разу — спросить, как он. Ни разу. А сейчас — в день похорон — вы звоните, чтобы я заехала на два часа. Потому что Оксана заболела. В день, когда я буду хоронить отца.
Лен, я не знал, что это так—
Это так. Именно так.
Игорь вышел из машины. Стоит рядом, смотрит на меня. Не подходит — знает, что мне нужно договорить. Что это важно. Что это — не просто звонок.
Нет, — говорю я. — Я не выйду. Я кладу трубку. Не перезванивайте мне сегодня.
Лен—
Я нажимаю отбой. Экран гаснет. Телефон молчит.
Стою на крыльце. Чёрное платье, белый платок в кармане, муж в чёрном костюме у машины. Солнце светит — апрель, тепло, небо синее. Папа любил такую погоду. Говорил: «Ленка, пошли гулять, весна же». Мы гуляли по парку, он рассказывал про свою молодость, про маму, про то, как они познакомились. Я слушала. Теперь некому рассказывать.
Игорь подошёл.
Работа?
Да.
Что хотели?
Чтобы я вышла. На два часа. Оксана заболела.
Он помолчал. Потом:
И что ты сказала?
Что нет.
Он кивнул. Взял меня за руку. Тёплая рука, живая. Не как папина — холодная, воскресная.
Правильно.
Мы сели в машину. Поехали. За окном — город, люди, жизнь. Кто-то идёт на работу, кто-то в магазин, кто-то с коляской. Обычный вторник. Для всех — обычный.
Телефон вибрировал три раза по дороге. Я не доставала.
Похороны прошли в одиннадцать. Как положено. Гроб, цветы, речи, которых я не слышала. Я стояла у края могилы, держала Игоря за руку и смотрела на отца. Он лежал в костюме, который мы купили ему на юбилей — семьдесят лет, он не дожил два года. Лицо спокойное, не его. Похоронщики всегда делают чужие лица — слишком гладкие, слишком неподвижные.
Телефон вибрировал в кармане. Три раза за час. Я не достала.
Потом — поминки. Родственники, которых я не видела годами. Соседи. Папины друзья — те, кто ещё жив. Разговоры, еда, которую я не ела. Воспоминания: «А помнишь, Витя...», «А как он тогда...», «А Ленка маленькая была...».
Я сидела и слушала. Кивала. Отвечала что-то. Не помню что.
Вечером — дом. Пустой. Тихий. Папины тапочки у двери — он уже не наденет. Папина чашка на полке — он уже не выпьет. Папины фотографии на стене — он уже не улыбнётся.
Я сидела на диване, в чёрном платье, и смотрела на телефон. Сообщение от Антона Сергеевича. 18:47.
«Лена, я понимаю, что ты расстроена. Поговорим, когда будешь готова».
Расстроена. Он написал «расстроена». Как будто я не получила повышение. Как будто мне не дали отпуск. Расстроена — это когда билеты в кино закончились. Расстроена — это когда дождь в выходной. А когда хоронишь отца — это не «расстроена». Это — другое слово. У которого нет названия.
Я не ответила.
На следующий день — ещё сообщение: «Оксана вышла, всё нормально. Выздоравливай».
Выздоравливай. Как будто я болела. Как будто похороны — это простуда. Температура, кашель, три дня дома, и снова на работу. Выздоровела.
Я вышла на работу через три дня. Как обычно — в восемь утра, белая блузка, улыбка пациентам. «Здравствуйте, проходите, доктор вас ждёт». Три тысячи девятьсот восемьдесят шесть дней.
Написала заявление через неделю.
Антон Сергеевич не понял. Вызвал к себе, закрыл дверь, сел напротив.
Лен, ну что ты? Мы же все свои. Я же просто попросил. Не заставлял же.
Нет. Не заставлял. Просто позвонил в день похорон моего отца и попросил приехать поработать. Два часа. С девяти до одиннадцати. Успела бы на «туда».
Лен, ну я не думал, что ты так—
Вот именно. Вы не думали.
Он смотрел на меня. Не зло — растерянно. Он правда не понимал. Одиннадцать лет я была надёжной, удобной, всегда-готовой Леной. А теперь — отказала. Написала заявление. Ушла.
Он искренне не понял — почему.
Я работаю в другом месте. Поменьше клиника, поменьше зарплата. Зато — когда я сказала, что мне нужен день на годовщину папиной смерти, новая начальница кивнула и сказала: «Конечно, Лен. Держитесь».
Просто — «конечно».
Два часа. С девяти до одиннадцати. Я бы успела. Четырнадцать пациентов — живые люди, им нужен приём. Оксана заболела — бывает, люди болеют. Может, надо было выйти. Может, два часа — это не так много. Может, я бы всё успела: и поработать, и похоронить отца, и не рушить отношения с работодателем.
Может, надо было — как всегда. Как три тысячи девятьсот восемьдесят пять дней до этого. Послушать, решить, выручить.
Или я правильно сделала?
***
Для Вас: