Она стояла за кулисами, слушая, как режиссёр объясняет сцену актёру. Слова были знакомые. Не текст — интонация. Эта его манера не договаривать, проглатывать концы фраз, будто ему самому противно то, что он говорит. Точно так же он говорил с ней тогда, на кухне у Светланы. Она попросила ещё вина, а он ответил: «Тебе нельзя». Вот этой вот тягучей жвачкой.
Первая читка. Роли разобрали, она получила ту самую — Женщину без имени, просто «Она». Читать вслух чужие реплики всегда странно, но эти резали рот. Слишком короткие. Слишком злые. Когда она дошла до фразы про «собаку, которая сама выбрала будку», актёр, игравший мужа, хмыкнул. Она подняла глаза от листа. Режиссёр сидел в конце стола и смотрел в окно. Он никогда не смотрел на актёров во время читки.
Она попросила у него встречи. Просто поговорить о роли. Он согласился, но пришёл не один, а с художницей, молодой, с острыми коленками. Говорили о свете, о мизансценах. Её вопросы повисли в воздухе. Тогда она сказала: «Мне кажется, моя героиня не любит мужа. Она просто боится остаться одна». Режиссёр переглянулся с художницей. Художница кивнула. Он сказал: «Это банально. Она его ненавидит». И улыбнулся. Так, будто знал что-то.
Дома она достала свою старую рабочую тетрадь. На последней странице, было записано карандашом. Тогда, после вечеринки, она пришла домой, села на пол в прихожей и записала эту фразу, чтобы не забыть утром. «Собака сама выбрала будку, но всё равно воет». Она думала, это стихи. Дура. Это не стихи. Это текст роли.
На репетиции она зачем-то сказала это вслух. Не по роли, просто так, партнёру: «Собака сама выбрала будку». Он не понял, переспросил. А из-за стола, из темноты зрительного зала, донёсся голос режиссёра: «Стоп. Оставьте. Это хорошо. Так и сыграем». У неё внутри всё остановилось. Она не обернулась. Он не объяснил, почему это «хорошо». Просто пошёл дальше.
В обед, когда она пила чай в буфете, к ней подошла гримёрша. Сказала: «Слушай, а я не знала, что ты пишешь пьесы». — «Я не пишу». — «Ну, Валерка сказал, что это твои тексты, он только обработал». — «Валерка пошутил». Гримёрша пожала плечами и ушла. А она осталась стоять с чашкой, которую уже не хотелось пить. Чай остыл.
Как-то пришла в театр рано, думала, одна. Дверь в режиссёрскую была приоткрыта. Он сидел за столом и читал вслух её монолог. Но читал не он. Рядом сидел тот самый актёр, который играл мужа. Режиссёр говорил ему: «Здесь ты должен смотреть на неё, как на пустое место. Потому что для него её нет. Она просто функция». Актёр кивнул. Она отошла от двери. Он учил его ненавидеть её. Правильно ненавидеть.
Она решила уйти, просто не прийти на репетицию. Позвонить, сказать, что заболела. Лечь лицом к стене и не вставать. Она набрала номер театра, но вместо этого спросила: «Скажите, а Валерьян Семёныч у себя?» Секретарша ответила: «Так он с утра здесь, с вашим партнёром сидят, правят что-то». Она положила трубку. Никуда она не позвонила.
Следующая репетиция была прогонная. Она играла так, как он просил. Зло. Отрывисто. Когда дошла до фразы про собаку, посмотрела в зал, туда, где он сидел. Его там не было. Она кинула фразу в пустоту. И вдруг поняла, что играет не для него. Она играет для той женщины, которая год назад сидела на чужой кухне и пила вино, потому что не знала, как уйти.
После прогона он вышел на сцену. Сказал при всех: «Работает. Ты наконец-то перестала её жалеть». Он имел в виду героиню. А она смотрела на него и думала: он говорит про неё. Про ту, на кухне. Которую он подвозил домой и которая всю дорогу молчала, потому что боялась разреветься. Он запомнил это молчание. И вставил в пьесу. Там, где героиня просто стоит и смотрит в окно, пока муж её оскорбляет.
Она поехала к Светлане. Просто так, без звонка. Светлана открыла, удивилась. На кухне всё было так же. Те же чашки, та же клеёнка. Она спросила: «Свет, а ты помнишь, о чем мы говорили у тебя?» Светлана наморщила лоб: «Не помню. Ты много чего говорила. Ты ещё просила у Валеры закурить, хотя не куришь». — «А он что?» — «А он сказал, что женщины в твоём возрасте должны знать меру». Вот. Вот оно. Это не она сказала. Это он сказал. Про неё.
На следующий день она подошла к нему после репетиции. Спросила прямо: «Ты написал это про меня?» Он посмотрел на неё устало. Сказал: «Ты с ума сошла? Я пишу про всех баб, которые сами себе придумывают тюрьму». И ушёл, не прощаясь. Она осталась стоять. Он не отрицал. Он просто сделал её одной из «всех». Это было страшнее, чем если бы он признался.
Она репетировала сцену, где героиня остается одна. Свет на сцене выключен, только один луч. Она должна сидеть на стуле и молчать. Три минуты тишины. Она сидела и смотрела в темноту зала. И вдруг поняла, что не играет. Она просто сидит. Потому что это и есть её жизнь. Сидеть и ждать, пока кто-то включит свет. Но свет не включают. Это такой спектакль.
После репетиции она зашла в гримёрку. На столе лежала распечатка пьесы. Чужая, забытая. Она открыла страницу, где был её монолог. Тот самый, про будку. Текст был изменён. Теперь там было: «Сама выбрала. Теперь вой». Он дописал. Сегодня. Пока она сидела в луче света.
Она сложила распечатку в сумку. Не знала зачем. Как улику. Но улику против кого? Против него? Или против себя? Она вышла из театра, села в машину и просто сидела, глядя на фасад. В окне режиссёрской горел свет. Он был там. Один. Она завела мотор и уехала. Потому что не знала, что ему сказать. «Зачем ты меня мучаешь?» Глупо. Он скажет: «Я мучаю героиню».
Ночью ей приснилось, что она на сцене. Зал полон. Она начинает монолог, но не может вспомнить ни строчки. Тогда она просто говорит то, что думает. Про то, как страшно стареть. Про то, как страшно быть нужной только на сцене. Зал молчит. Потом встаёт режиссёр из первого ряда и аплодирует. Она просыпается в холодном поту. Она выдала ему всё. Во сне. Бесплатно.
Утром она позвонила партнёру, тому, что играл мужа. Спросила: «Он тебе говорил, что я — прототип?» В трубке повисла пауза. Потом партнёр сказал: «Лен, ты хорошая актриса. Но ты себя переоцениваешь. Ему плевать на тебя. Ему важно, чтоб было похоже на правду». Она ответила: «А если это моя правда?» Партнёр вздохнул: «Значит, ты попала».
На генеральной репетиции она играла так, как не играла никогда. Она вышвыривала на зрителя всё, что копилось годы. После сцены, за кулисами, к ней подошла художница с коленками. Сказала тихо: «Это гениально. Он был прав, когда сказал, что ты сыграешь это только тогда, когда поймёшь, что это про тебя». И ушла, оставив её с этой фразой. Значит, он ждал этого. Чтобы посмотреть, как она будет выкручиваться.
Премьера прошла. Были цветы, были аплодисменты. Она выходила на поклоны и видела его в первом ряду. Он хлопал, не сводя с неё глаз. После спектакля был банкет. Она сидела в углу, пила воду. К ней подошёл какой-то мужчина из зала, сказал: «Как вы это сыграли! Как будто про меня». Она кивнула. Про тебя, про меня, про всех.
Домой ехала одна. В тишине всплыла его фраза: «Ты наконец-то перестала её жалеть». Она затормозила у светофора. Захотелось развернуться и поехать обратно. Сказать ему: «Я перестала жалеть не её. Я перестала жалеть себя. Спасибо за пьесу». Но светофор переключился, и она поехала прямо. Завтра на работу. Завтра играть снова.
Через неделю увидела на доске объявлений новость. Режиссёр уезжает, ставить спектакль в другой город, на полгода. Она долго смотрела на эту бумажку. Потом зашла в гримёрку, открыла шкафчик. Там лежала та самая распечатка, с дописанными словами. Она порвала её на мелкие кусочки и выбросила в мусорку. Не из злости. Просто текст кончился. Начались репетиции другой пьесы.