Я считаю, что это очень важная тема на сегодняшний день. В своей статье я обращусь к историческим событиям 100-летней давности, проведу параллели с современностью, расскажу о феномене ностальгии, с которым мы неизбежно сталкиваемся в работе с эмигрантами/релокантами, приведу пример того, как релокация актуализирует старые травмы и поделюсь с Вами своими клиническими соображениями. Моя статья носит больше обзорный, ознакомительный характер. Итак, начинаем.
Я бы хотела начать с небольшого эпиграфа. Это слова русско-французского писателя Андрея Макина из его интервью газете Нью-Йорк Таймс в 1997 году. Цитата: «Во французском языке существует двадцать шесть форм времени, а в русском – только три: ностальгическое прошлое, зыбкое настоящее и гипотетическое будущее». В эмиграции очень часто люди погружаются и остаются в этом самом «ностальгическом прошлом». Мы с Вами рассмотрим, как это происходит, почему и к чему приводит, и как с этим работать.
Но сначала небольшая историческая справка. В наше время вообще принято проводить исторические параллели. И не для кого не секрет, что современное время часто сравнивают с началом прошлого века. Давайте вспомним, что происходило в то время в мире. Сначала была первая мировая война с 1914 по 1918 годы, которая привела к гибели четырех империй, Российской, Австро-Венгерской, Османской и Германской. Российская империя, как мы знаем, распадалась постепенно, в несколько этапов. Сначала случилась Февральская революция в 1917 году, а затем через 9 месяцев в том же году произошла Великая Октябрьская революция, которая переросла в Гражданскую войну, шедшую вплоть до 1922 года. Именно революционные события в России послужили толчком к нескольким волнам русской эмиграции.
В настоящее время принято выделять пять волн русской эмиграции. Хотя, я думаю, уже можно выделить шестую. Первая волна, это так называемая «Белая эмиграция», которая началась после революционных событий в России и продолжалась с 1917 по 1925 годы. От этого периода осталось множество мемуаров, переписок, художественных произведений, всеми любимых и всем известных. В частности «Окаянные дни» Ивана Алексеевича Бунина, дневники Зинаиды Гиппиус, знаменитая пьеса «Бег» Михаила Булгакова. Затем была вторая волна во времена Великой Отечественной войны с 1941 по 1945 годы. Во время победоносного марша советских войск по Европе многие просто решили не возвращаться назад в СССР и использовали любые возможности, чтобы сбежать. Третья волна русской эмиграции случилась на фоне Холодной войны, с 1948 по 1986 год, фактически до крушения Советского Союза. При развале СССР началась новая волна, связанная с отъездом интеллигенции, писателей, актеров, научных сотрудников на фоне так называемой «Перестройки», этот период продолжался с 1987 года до примерно конца 90-х. И наконец пятая волна эмиграции растянулась на 24 года правления нынешнего президента России, Владимира Путина и поэтому получила название «Путинский исход». Хотя наверно можно было бы уже выделить и шестую волну, как я говорила ранее, связанную с началом войны в Украине в 2022 году, так как это вызвало резкое усиление потока эмиграции.
Чтобы не быть голословной, я решила назвать несколько имен известных людей, которые попали в разные исторические периоды или волны русской эмиграции. И это, разумеется, далеко не полный список.
Теперь обратимся к короткому обзору исследований социальных и психологических проблем, связанных с эмиграцией. Пойдем в хронологическом порядке.
В 1960 году канадский антрополог Калерво Оберг, который сам немало путешествовал, работал в США, занимался социальными наблюдениями, ввел понятие «культурного шока» от смены привычной культурной среды на фоне эмиграции. Он утверждал, что человек, живя в той или иной культуре, привыкает к множеству разнообразных мелочей, связанных с ежедневной жизнью на которые человек уже просто не обращает внимания, но которые становятся привычкой, и когда он оказывается в новой среде, то испытывает сильную тревогу, так как множество подобных мелочей становятся неизвестными переменными в уравнении, теряется привычка, а с ней и опора, происходит регрессия и стресс. Но к новой культуре можно адаптироваться, и адаптация проходит через несколько фаз. Сначала все новое может даже наоборот восхищать и радовать. Это медовый месяц, который может длиться до полугода. Далее следует кризис, когда новое как раз начинает сильно раздражать и вызывает регрессию, в это время люди ищут соотечественников, возникает ненависть к новой стране. Затем следует восстановительная фаза, связанная с освоением нового языка и новой культуры, и наконец заключительная фаза, когда человек привыкает и начинает даже любить новую культуру.
Позднее, уже в рамках психоанализа, двое исследователей из Аргентины, супружеская пара Леон и Ребекка Гринберг в начале 1980х написали книгу «Психоанализ эмиграции и изгнания». В ней они расширили понятие эмиграция, выделили добровольную и вынужденную эмиграцию и описали травматизацию от вынужденной эмиграции.
Еще позднее, в 1999 году американский психиатр Гари Голдсмит описал ностальгию в среде русских эмигрантов в США, с которыми он имел возможность много лет работать.
В 2002 году испанский психиатр Хосеба Ачетоги описал так называемый «синдром Улисса». Он был назван в честь древнегреческого героя Одиссея, которого римляне называли Улиссом. Как известно Одиссей после Троянской войны в течение 10 лет вынужден был скитаться по миру. Синдром Улисса — это тревога и страх, сильнейшее ощущение утраты, связанные с трудностями эмиграции.
Наконец в 2017 году известный психиатр и психоаналитик Вамик Волкан, турецкий киприот по происхождению, который в свое время переехал жить в США, описал осложненное горевание эмигрантов и беженцев, связанное с травмирующими обстоятельствами при войнах и политических преследованиях на Родине.
Все теории осветить в рамках своего доклад я не смогу, поэтому дальше я подробнее остановлюсь на упомянутых исследованиях Гари Голдсмита и Вамика Волкана, так как именно они посвящены феномену ностальгии, ключевой теме моего доклада.
Итак переходим к работе Гари Голдсмита. Но прежде давайте обратимся к этимологии слова ностальгия. Оно происходит от двух греческих корней, nostos, возвращение домой, и algos боль, то есть это боль, тоска по Родине, но также и в общем смысле как тоска по прошлому. Как известно, правило хорошего тона в психоанализе – начинать с Зигмунда Фрейда. Так вот Голдсмит начинает с того, что обращается к отцам-основателям, вернее к отцу-основателю. После своего переезда из Вены в Лондон в 1938 году в связи с аншлюсом Австрии нацистами, Фрейд пишет в одном из писем следующее: «Чувство триумфа от освобождения перемешано с чувством скорби, ибо я продолжаю слишком сильно любить ту тюрьму, из которой освободился». И здесь Голдсмит подчеркивает, что Фрейд уже свободно говорил на английском, посещал Лондон много раз до своего переезда и взял с собой много вещей из родной Вены. И несмотря на все это испытывал сильное чувство тоски по Родине, как видно из приведенной цитаты. Что же тогда говорить о русских эмигрантах из бывших советских республик, с которыми Голдсмит работал в США, которые не знали английского, никогда раньше не бывали в США и не могли взять с собой скарб из дома, из которого переезжали. В связи с чем по приезду у них возникал культурный шок, тот самый о котором писал в 60-ые Калерво Оберг, и следом наступала сильнейшая сепарационная тревога. Людям требовалось оплакать потерянное, но часто из-за объема потерь и стресса на новом месте возникало застревание, что осложняло адаптацию к новой жизни. Тот же Фрейд писал также, что наши пациенты страдают от воспоминаний. Голдсмит также связывает тему ностальгии с памятью. Вещи осязаемые и неосязаемые, которые человек может, а часто не может взять с собой в эмиграцию – это ключи к важным следам памяти. Ностальгия тесно связана с чувством своего места, в географическом смысле и в смысле места в жизни, с ощущением смысла, с воспоминаниями о сильных эмоциях к людям (любовь, дружба, доверие), с которыми пришлось расстаться, со страданием как таковым.
Описывая русскую эмиграцию в США Голдсмит, подчеркивает, что незнание иностранного языка приводит к изоляции в новой культурной среде. Семейные конфликты и неумение разрешать проблемы в коммуникации, замкнутость усугубляют дезадаптацию. Сложнее обычно приходится людям в возрасте, у них часто развиваются соматические симптомы. На фоне переезда часто нарастает проблема «отцов и детей». Разрыв между поколениями усиливается, так как дети и подростки в норме адаптируются быстрее к новому окружению, чем их родители и дедушки-бабушки. При переезде любой человек испытывает модификацию идентичности, потерю чувства психической непрерывности и снижение силы Эго. В ряде случаев стресс может вызывать психоз, клиническую депрессию и психосомтаические расстройства, особенно при наличии анамнеза ранних детских травм.
Помимо общих для всех эмигрантов переживаний Голдсмит останавливается подробнее на некоторых особенностях русского менталитета, которые дополнительно осложняют процесс адаптации и горевания. Русские эмигранты особенно уязвимы в силу непроработанных исторических травм крайне тяжелого 20 века, наполненного войнами и революциями, из-за склонности к фатализму, покорности, бессилию и магическому мышлению. Привычка к конформизму, множество семейных тайн, защищающих от преследования со стороны государства, стыд и самобичевание дополнительно осложняют процесс оплакивания потерь. У русских по мнению Голдсмита часто наблюдается нарушение автономии самости, отсутствие доверия и гибкости. Русские эмигранты часто демонстрируют вялую пассивность или враждебную зависимость. Голдсмит даже вводит специальный термин «посттоталитарное стрессовое расстройство» по аналогии с ПТСР, которое характеризуется недоверием к властям, реакциями негодования или заискивания, боязнью действовать самостоятельно и особой чувствительностью к кажущимся незначительными нарушениям привычного течения повседневной жизни. Другая крайность, которая встречается у русских по мнению Голдсмита, это чрезмерная властность, слишком сильная настойчивость и требовательность. Все это приводит нередко к сильнейшей тревоге, паническим состояниям, фобиям и болевым синдромам. Но у русских Голдсмит отмечает важнейший внутренний ресурс – это чувство юмора, как он пишет «возведенное до уровня искусства», что является важным элементом выживания в России.
Теперь перейдем к рассмотрению вынужденной эмиграции с точки зрения Вамика Волкана. Часто, если эмиграция обусловлена войной, катастрофой, и сопряжена с невозможностью вернуться на Родину, то ностальгия, может превратиться во многолетнее горевание, или замороженное горе. Если бегство из страны было сопряжено с преследованием, часто по политическим мотивам, то временами это приводит к формированию сценария повторяющего навязчивого сновидения, возникают «замороженные сны», где человек снова и снова переживает персекуторную тревогу. Волкан вводит понятие «связующего объекта или феномена» по аналогии с переходным объектом Дональда Винникотта. Этот объект связывает новую жизнь с прошлой жизнью и дает возможность проработать отрицание, принять изменения, произошедшие в жизни. Таким объектом может стать альбом фотографий, ключи от дома, даже шрам на теле, родной язык. В случае чрезмерной привязанности к утраченному связующий объект, наоборот, усугубляет и замораживает горевание, не дает завершить работу горя. В качестве связующего объекта иногда может выступать человек, тогда часто он становится лидером группы, то есть объединяет вокруг себя других эмигрантов. Так Волкан приводит пример спасенной из Палестины девушки, дочери высокопоставленного чиновника, красивой, молодой, девственной, которая стала идеализированным материнским объектом для множества палестинских эмигрантов, которые тосковали по Родине.
Волкан подчеркивает, что аффект ностальгии привязан к связующему объекту, который позволяет осознать разницу старое-новое, я-они, приспособиться к новым обстоятельствам и восстановить временной континуум жизни. Сама ностальгия может также стать связующим объектом на символическом уровне, человек так ощущает свою связь с Родиной. Исчезновение ностальгии свидетельствует об адаптации к новому месту. Но бывают случаи, когда ностальгия не наступает, обычно в этом случае у эмигрантов наблюдается депрессия с самообвинениями, обидами, завистью и отчаянием.
Таким образом Волкан выделили три типа ностальгии. Здоровый тип – это ностальгия при добровольной эмиграции, здесь нет осложненного горевания, решение принято самостоятельно, осознанно, не под давлением обстоятельств и есть возможность вернуться домой. Отравленная – ностальгия, связанная с замороженным горем, невозможностью отгоревать потерю, часто также связана с бессознательным табу на ассимиляцию в новой стране, надеждой на возвращение на Родину, обычно наблюдается у беженцев и вынужденных переселенцев. И наконец третий тип, отсутствующая – это ностальгия, которая так и не случилась, но при этом возникает депрессия, зависть, злоба, безысходность существования, жалость к себе. Обычно наблюдается у беженцев, вынужденных переселенцев из зоны военных конфликтов и стихийных бедствий, может сочетаться с виной выжившего и чувством беспомощности.
Волкан подчеркивает, что помимо переходных объектов в виде материальных вещей из прошлого или даже людей, в качестве связующих объектов, к которым привязана ностальгия, выступают также фантазии эмигрантов. Это могут быть фантазируемые ментальные репрезентации потерянных родственников, воспоминания о первой любви, о любимой одежде и вещах, оставленных дома, о домашних животных и излюбленных местах детства. Фантазии нужны, чтобы справиться с потребностями, желаниями, страхами и проблемами самоидентификации, это один из важных этапов символизации тяжелого пережитого опыта. Фантазии эмигрантов часто носят героический, эпический, мистический характер. Но отличительная особенность всех фантазий – это их крайняя степень ригидности. Иногда на основании фантазии создается ощущение собственной исключительности, грандиозности как защита от крайней уязвимости нового положения в новой стране и культуре. Особенно уязвимы в обстоятельствах эмиграции дети, так как у них меньше навыков саморегуляции, а родители часто думают, что они еще слишком маленькие, чтобы что-то понять, поэтому дети могут оказываться в состоянии депривации поддержки. Кроме того, родители могут быть сами затоплены своими переживаниями и не иметь возможности помочь своим детям, так как сами становятся как дети и нуждаются в заботе. При таких обстоятельствах опыт эмиграции для детей может быть травматичен. Здесь мы как бы плавно переходим к теме травмы и эмиграции. Для детей сама эмиграция может стать травмой, а для взрослых эмиграция может запустить разыгрывание инкапсулированной детской травмы, о чем я расскажу позже.
Как формируется детская травма? Волкан говорит о том, что ребенок развивает как бы «понимание», или еще можем сказать интерпретацию, травматического события или серии травматических событий в соответствии с фазой развития его ЭГО и на основании отношений со значимыми другими во время травматизации. Ребенок засоряет это как бы «понимание» своим первичным процессом. В результате получается замес из когнитивных конструкций, аффектов и сигналов об опасности, попыток исполнения желаний, защит от этих желаний, в зависимости от задач психологического развития на момент травмы. Это и есть бессознательная фантазия ребенка о травматическом событии. Волкан подчеркивает, что такие конструкции крайне ригидны и очень трудно переварить связанную с травмой бессознательную фантазию ребенка из детства в речь, облечь в слова без интенсивной психоаналитической работы. В случае неспособности родителей к гореванию у детей развиваются очень активные яркие навязчивые бессознательные фантазии, связанные с утраченными объектами родителей, отнимающие много психического энергии.
Я бы также хотела сказать пару слов об эмиграции с точки зрения теории нейропсихоанализа. Я дам лишь очень беглый и краткий экскурс. Итак, на эту тему нет публикаций, к сожалению. По крайней мере пока. Я буду опираться на теоретические соображения Марка Солмса из его последней книги «Скрытый источник». В этой книге Солмс фактически соединяет обновленную теорию влечений с позиций аффективных нейронаук Яка Панксеппа, с одной стороны, и принцип свободной энергии, активное умозаключение и формирование системы предикций с позиции Карла Фристона с другой стороны.
Итак Яак Панксепп, известный нейробиолог, исследователь эмоциональной жизни млекопитающих, описал 7 влечений или драйвов в головном мозге млекопитающих: ЯРОСТЬ СТРАХ, ПОИСК, ПАНИКА/ГОРЕ, ПОХОТЬ, ЗАБОТА и ИГРА. В ситуации эмиграции активизируются ПАНИКА/ГОРЕ, ПОИСК, СТРАХ и также ЯРОСТЬ. Степень проявления этих драйвов зависит от конституциональных особенностей темперамента каждого конкретного человека. У кого-то будет больше страха, у кого-то больше ярости, у кого-то сразу включится поиск. ПАНИКА/ГОРЕ, влечение, связанное с гореванием, биологическая основа ностальгии так сказать, активизируется в связи с разрывом близких отношений с родными, с Родиной, с привычными местами. ПОИСК, влечение, связанное с оптимизмом, надеждой, фантазированием, в норме помогает обустроиться на новом месте, найти все необходимое для жизни, исследовать новое пространство. Но в патологической форме может выражаться в гипоманиакальном состоянии и препятствовать гореванию, или наоборот полностью выключаться как следствие депрессии из-за чрезмерной активации ПАНИКИ/ГОРЕ. СТРАХ связан с автоматическими реакциями беги-замри, активизируется в ситуации неизвестности и потенциальной опасности. ЯРОСТЬ связана с автоматической реакцией бей, нападай. Актуализируется в ситуации, когда человеку что-то угрожает, включая что-то новое и неизвестное. Вместе два этих драйва являются основой параноидных состояний в ответ на травматизацию.
То, что описывал Панксепп – это реакции на уровне среднего мозга и лимбической системы. Что же происходит на уровне неокортекса, на уровне памяти или системы предикций по Фристону? Травма – это сильнейший стресс. Это состояние, для которого нет актуальных предицкий, так как человек никогда не находился в подобных обстоятельствах ранее. У него нет памяти на этот случай жизни, или есть след памяти из другого травмирующего события, что может еще больше усугублять положение, не способствуя адаптации. Стресс вызывает резкий подъем свободной энергии, что переживается как потеря стабильности или ретравматизация. В системе предикций на уровне неокортекса возникает сильнейшее «удивление» и невозможность связать эту свободную энергию какими-либо ментальными когнитивными конструкциями. Возникает потребность сформировать новые предикции на основании нового опыта взаимодействия со средой, но на это нужно время, которого у человека может и не быть как реально, так и на уровне субъективного ощущения. Именно в этот момент ему и нужна психотерапия.
Итак, возвращаясь от нейропсихоанализа к классической теории травмы я хочу обратить внимание на несколько важных моментов. Здесь я хочу еще раз подчеркнуть связь эмиграции и травмы. В любом случае эмиграция – это стресс, который может вызвать дезадаптацию. Для кого-то сама эмиграция, особенно вынужденная, будет являться травматическим событием и в этом смысле дети самые уязвимые члены семьи. С другой стороны, старая инкапсулированная травма может «всплыть» на поверхность вследствие эмиграции. Я ниже это проиллюстрирую на примере клинического кейса. Итак, для травматизации необходимо сочетание внешних и внутренних факторов. Внешнее воздействие провоцирует внутреннюю реакцию на него, что и создает «психическое содержание» у человека и проявляется как бессознательная фантазия. Повторное столкновение с внешними событиями приводит к актуализации БСЗ фантазии, она становится конкретизированной, то есть привязывается к сиюминутному контексту. Человек обычно не может различить, где заканчивается фантазия и начинается реальность, но при этом у него нет генерализованного провала тестирования реальности. Обычно в таких случаях происходит как бы «отмена» обычного ограничения фантазии исключительно рамками психической жизни. Это безусловно оказывает сильнейшее влияние на совершаемый человеком выбор. Таким образом, актуализированная БСЗ фантазия будет влиять на восприятие реальности, оно будет искаженным, будет происходить путаница между психическим и реальным, и предпочтение будет отдаваться фантазии, фантазийное будет становиться как бы реальным, почти как галлюцинация, но только без зрительного контента, без флэшбэков в отличие от ПТСР. Так ведет себя, в частности, ранняя довербальная детская травма.
Вамик Волкан говорит о том, что в случае детской травмы пациент инкапсулирует травмированные образы самости и соответствующие объектные образы и связанные с ними аффекты. При актуализации бессознательной фантазии пациент предпринимает попытки справиться с ней, так как это необходимо для «воспоминания» (в форме воспроизведения) самой травмы и защиты инкапсуляции. Пока травма разыгрывается, она не осознается и человек не сталкивается с «недопустимой» информацией. Как говорила одна моя пациентка: «Елена, я не хочу думать!». Налицо расщепление и обеднение самости. Психологический кризис наступает при столкновении с обстоятельствами, напоминающими детскую травму. Нужен особый «триггер». Происходит провал символизации, символы и объекты смещения воспринимаются буквально как протосимволы, то есть они являются тем или приравниваются с тем, что они на самом деле только представляют. Так называемое символическое уравнивание. Часто разыгрывание довербальной травмы сопровождается выраженной соматизацией (вступают в игру ЖКТ – диарея или запор, эндокринная система – гипотиреоз, иммунная система – псориаз, ревматоидный артрит).
Теперь я хотела бы суммировать общие клинические соображения о работе с эмигрантами. Начну с ключевых общих соображений. Обычно рекомендуется поддерживающий формат терапии, контейнирование. Требуется эмпатическое слушание, восстановление целостности пространственно-временной картины мира пациента через нарратив. Как говорил Гари Голдсмит, нам нужно сделать настоящее менее зыбким и пугающим, а будущее – менее угрожающим, более определённым и привлекательным. Со стороны терапевта требуется открытость болезненному опыту пациента и готовность стать свидетелем подчас трагических изменений в его жизни. Наконец, требуется завершение работы горя и открытие доступа к творческим ресурсам личности.
Часто требуется совмещение нескольких форматов психотерапии, индивидуальной, парной и семейной, так как в кризисе оказываются сразу все члены семьи, теряется опора. Требуется работа с родителями, чтобы помочь адаптироваться им самим и их детям. Интегративный подход, привлечение помощи психиатров и социальных служб, помогающих семьям адаптироваться, информационная поддержка – вот что нужно пациентам в кризисной ситуации эмиграции.
В случае, если пациент остается с нами на более продолжительное время в терапии, и если мы видим признаки актуализации детских травм, то здесь может быть полезна так называемая терапевтическая игра в терминах Вамика Волкана. Содержание актуализированных бессознательных фантазий должно быть понято, эмпатически объяснено и интерпретировано, на это обычно нужно много времени в терапии. Но это можно донести до пациента, что такая работа могла бы ему помочь, если мы видим признаки разыгрывания детской травмы. Это может помочь сохранить брак, отношения с родными и друзьями. Это очень важный момент – поставить человека в известность о том, что он находится во власти бессознательной фантазии. С другой стороны, только интерпретации, как говорит Волкан, не дают структурных изменений. У травмированного пациента в отличие от невротического возникает потребность в деятельности, в терапевтической игре. Цель игры – укротить, модифицировать и преодолеть влияние конкретизированных представлений, даже когда они перестали быть полностью бессознательными после интерпретации. Такую игру инициирует сам пациент, не терапевт. И такая игра позволяет восстановить утраченный символический уровень, перевести конкретику фантазии сначала в протосимвол, а затем и в «истинный» символ.
И наконец клинические соображения с позиций нейропсихоанализа. Сначала нам нужно установить прочные отношения привязанности. То есть «успокоить» ПАНИКУ/ГОРЕ пациента. Затем мы прорабатываем ЯРОСТЬ и СТРАХ, а также избыточный ПОИСК у некоторых пациентов. После этого и может быть запущена та самая терапевтическая ИГРА. То есть актуализируется ИГРА как драйв. Человек получает доступ к этому ресурсу. Чтобы играть, потребности всех остальных драйвов должны быть более-менее сглажены. Через разговорную терапию развивается символизация, пациент облекает свой опыт в слова. Протосимвол становится «истинным» символом через язык. Расширяется возможность сформировать новые предикции, расширяется библиотека предикций, вместо ригидности появляется психическая «гибкость» и «пластичность». Психическое возбуждение от стресса «связывается», грубый первичный аффект перестает «фонить», психическая энергия канализируется в расширенную библиотеку предикций, и тем самым совершается продуктивная работа, восстанавливается внутрипсихический континуум чувств и мыслей и человек возвращает себе агентность. Он снова становится «хозяином в своем доме».
Хочется пожелать всем нам мира во всем мире, дорогие коллеги!
Автор: Маркова Елена Николаевна
Психолог
Получить консультацию автора на сайте психологов b17.ru