Краснодарский край, лето. Пекло. Черешня наливается соком так же быстро, как пот на лбу сборщиков. Именно здесь, в бесконечных рядах деревьев, согнувшихся под тяжестью урожая, я и услышал эту фразу. Фразу, которая звучит приговором социальному оптимизму и одновременно — гимном личной ответственности. "Мне — 66. Пенсии — нет. Работаю. От Государства ничего не жду".
Петр Иванович произнес это буднично, даже с какой-то обидной обыденностью. Сорвал очередную гроздь, бросил в ведро. И продолжил: «Да и нечего там ждать... сам как-нибудь». В этом «как-нибудь» — вся его жизнь. И миллионы таких же жизней по ту сторону статистической отчетности.
Портрет на фоне сада
66 лет. Для кого-то это возраст мудрости, дачных грядок и заслуженного отдыха. Для Петра Ивановича — это очередная рабочая смена под южным солнцем.
Он не просто собирает ягоду. Он — неформальный лидер нашей бригады. Именно он сверяет ящики, именно он ругается с бригадиром, если тот пытается обсчитать людей, именно его уважает тракторист, который увозит урожай. В его теле чувствуется порода: сухие жилы, крепкие мышцы, выправка, которую не купишь в фитнес-клубе. Физическая форма, которая даст фору многим тридцатилетним офисным клеркам.
И вот диссонанс: этот сильный, умелый, организованный человек — экономический изгой в своей собственной стране.
— Как так вышло? — мой вопрос повис в воздухе, смешиваясь с запахом нагретой листвы.
Экономика «серых» зон: история стажа, которого нет
История Петра Ивановича — это не история лени или тунеядства. Это история страны, рассказанная через судьбу человека. Он не сидел без дела. Он РАБОТАЛ. Всегда. Только вот работа эта часто лежала вне поля зрения государственных учетчиков.
«По молодости — шабашки». Помните это слово? В СССР оно было ругательным, но именно на «шабашниках» держалась половина стройки в колхозах и половина ремонта в городах. Потом были лихие 90-е — попытки своего бизнеса. Чего там только не было: мелкая торговля на рынке, ремонт квартир, попытка открыть свою мини-пекарню.
Официальный стаж? А зачем? Тогда казалось, что главное — выжить сегодня, прокормить семью сейчас. Пенсия — это где-то далеко, в тумане. Кто в 25-30 лет, да даже и в 40, думает о том, что будет в 65?
В этом и заключается главный экономический парадокс постсоветского пространства. Миллионы людей, чей труд создавал материальное благосостояние страны, оказались вычеркнуты из ее пенсионной системы. Почему?
- Феномен «шабашки»: В Советском Союзе и в 90-х это была форма сверхэксплуатации самого себя. Люди работали по 16 часов, чтобы заработать на квартиру, машину, образование детям. Но эти часы не конвертировались в пенсионные баллы. Они конвертировались в реальные блага здесь и сейчас, но не в абстрактные права в будущем.
- Эпоха «бизнеса» 90-х: Когда Петр Иванович пробовал силы в бизнесе, налоговая система была душительной, а государство — хищническим. Любая попытка работать «по-белому» воспринималась как подвиг или глупость. Оптимизация налогов была нормой выживания. Итог: предпринимательский стаж, не подтвержденный отчислениями, снова оказался «пустым».
- Институциональное недоверие: Государство десятилетиями вело себя так, что ждать от него помощи не хотелось. Зачем платить налоги, если они исчезают в черной дыре бюджета? Зачем копить баллы, если пенсионная формула меняется каждые пять лет?
И вот результат. Человек подходит к финишной прямой. Ему 66. У него нет заветных 15 лет стажа и нужного количества индивидуальных пенсионных коэффициентов (баллов). Их просто негде было взять.
Социальная пенсия: насмешка или анонс?
Петр Иванович знает закон. Он знает, что если доживет до 70 лет, то получит социальную пенсию. Социальная пенсия по старости в 2024 году в России — это... даже не смешно. Прожить на это в Краснодарском крае, где цены на продукты уже почти московские? Почти невозможно.
«Если доживу до 70-ти — может быть, будет социальная пенсия...» Он говорит об этом так, как говорят о случайном выигрыше в лотерею, а не о гарантированном праве человека, отпахавшего полвека.
Обратите внимание на формулировку: «Если доживу». В этой фразе сконцентрирована вся суть нашего социального контракта. Государство как бы говорит: «Мы, может быть, поможем тебе, когда ты станешь совсем немощным, но только если ты протянешь ноги до этого срока. А пока ты полон сил и работаешь — ты нас не интересуешь».
«От государства ничего не жду»: Философия самовыживания
Но самое поразительное в Петре Ивановиче — не его бедственное положение, а его отношение к этому. Он не ноет. Он не жалуется.
— От Государства ничего не жду, — говорит он, и в голосе нет ни горечи, ни вызова. Просто констатация факта. Как погода. Как то, что черешня в этом году сладкая.
Это и есть та самая «экономика выживания», доведенная до абсолютного идеологического совершенства. Он не ждет помощи, потому что знает: её не будет. Он не надеется на пенсию, потому что она не покроет даже его расходов на еду. Его единственный актив — он сам. Его руки, его спина, его организаторские способности.
Он — идеальный работник для современного рынка. Необременительный (не надо платить больничные, отчислять налоги, копить пенсию). Ответственный. Опытный. Он — идеальный винтик в теневой экономике, которая, по разным оценкам, составляет до 20-30% ВВП страны.
И вот тут возникает самый страшный вопрос: а кто кого эксплуатирует?
Государство, не сумевшее создать условия для легализации его труда?
Работодатель, который платит ему «серыми» деньгами и не несет социальной нагрузки?
Или сам Петр Иванович, который в молодости выбрал свободу от налогов ценой безопасности в старости?
Разрыв социальных связей: цена свободы
В этой истории есть еще одна, не менее важная, экономическая составляющая — разрыв семейного капитала.
Где-то у него есть две дочери. Но они с ним не общаются. Он даже не знает, в каких городах они живут.
Петр Иванович отвел глаза, когда речь зашла о дочерях. И я не стал спрашивать. Но этот факт — ключевой. Почему в России так много пожилых отцов, брошенных детьми?
Ответ снова лежит в экономической плоскости. Эпоха перемен 90-х и 2000-х разорвала не только производственные цепочки, но и семейные. Отец, который постоянно «на шабашках», который вечно в поиске заработка, который «пробовал бизнес» и прогорал, — такой отец часто отсутствовал в жизни детей физически и эмоционально.
Его любили, но, возможно, не простили эту вечную гонку за рублем. А теперь, когда он стал не нужен государству, он оказался не нужен и им.
Дочери выросли. Они тоже, скорее всего, встроены в эту жесткую систему: ипотеки, кредиты, гонка за выживание. И лишний рот в виде отца, который не накопил пенсию, не нажил богатства, а только «пахал» и так ничего и не достиг (по меркам общества потребления), — этот рот становится непозволительной роскошью.
Грустный итог: Петр Иванович отдал свои лучшие годы работе, но эта работа не дала ему ни пенсионных баллов, ни прочных семейных уз. Его жизнь — это классический пример того, как человеческий капитал (сила, умения, опыт) обесценивается институциональной средой.
Чей это выбор?
Мы сидим в тени дерева. Рядом стоят ящики с черешней — результат нашего труда.
Скоро придет трактор, и этот урожай уедет в город, потом, возможно, в Москву, а может, и на экспорт. Красивый, сочный товар. Чей-то праздник.
А Петр Иванович остается здесь. Завтра он пойдет в другой сад. Послезавтра — на виноград. И так — пока носят ноги.
— А что потом, когда силы кончатся? — осторожно спрашиваю я.
Он пожимает плечами. Смотрит куда-то вдаль, где за горизонтом синеют Кавказские горы.
— Как-нибудь... Прорвемся.
И в этом «прорвемся» — вся Россия. Та ее часть, которая не вписалась в пенсионные баллы, не уместилась в трудовые книжки, но которая до сих пор кормит страну, собирая черешню, строя дачи и ремонтируя квартиры.
Можно ли назвать Петра Ивановича неудачником?
Если смотреть на него через призму официальной статистики — да. Нет стажа, нет пенсии, нет семьи. Бомж? Нет, не бомж. Он работает, у него есть крыша над головой (наверное, снимает угол где-то в станице). Но он — экономический изгой.
А если смотреть на него как на человека? Он сохранил главное — себя. Он не сломался. Он не ждет манны небесной. Он в 66 лет пашет так, что молодые завидуют. Он ни у кого ничего не просит.
И вот тут мы подходим к самому страшному выводу этой аналитической истории: в современной России оказаться честным, работящим и ни от кого не зависящим — значит оказаться на обочине.
Государство не умеет работать с такими, как Петр Иванович. Оно умеет работать с бюджетниками, с корпорациями, с силовиками. А свободный человек, продающий свой труд на рынке, — он для системы чужой. Он сам за себя.
И он прав: от Государства ждать действительно нечего. Кроме социальной пенсии в 70 лет... если доживет.
А он доживет. Такие, как он, живут долго. Злость, точнее — не злость, а внутренний стержень и привычка работать — лучшее лекарство.
Трактор просигналил.
Петр Иванович встал, отряхнул джинсы, надел на голову кепку и пошел считать ящики. Спина прямая. Шаг уверенный.
66 лет. Без пенсии. Без государства. Без дочерей.
С черешней. С работой. С самим собой.
Какой там прогноз по инфляции? Какой там размер прожиточного минимума? Для него это пустой звук. Его экономика проще и сложнее одновременно: сегодня заработал — сегодня поел. Завтра будет завтра.
P.S. Эта история — не просто очерк. Это диагноз. Социально-экономический срез общества, где труд перестал быть гарантией будущего, а семья — гарантией поддержки в старости. И где миллионы Петров Ивановичей продолжают тихо и героически выживать вопреки системе, которая их не заметила.
Спасибо за лайки и подписку на канал!
Поблагодарить автора можно через донат. Кнопка доната справа под статьей, в шапке канала или по ссылке. Это не обязательно, но всегда приятно и мотивирует на фоне падения доходов от монетизации в Дзене.