— Галя, я тебя прошу, дай мне еще полчаса тишины. Всего тридцать минут. Это релиз, понимаешь? Если я сейчас ошибусь в синтаксисе, весь бэкенд рухнет к чертям, и мы потеряем заказчика.
Петр не отрывал взгляда от монитора, где белые строчки кода бесконечным потоком ползли по черному фону. Его пальцы летали над клавиатурой с той нервной, отрывистой скоростью, которая выдает человека, находящегося на грани дедлайна. В комнате было душно, пахло старой пылью и разогретым пластиком системного блока, который гудел, как турбина самолета на взлете. Петр чувствовал, как по спине, прямо под футболкой, стекает холодная капля пота.
Галина с грохотом опустила ведро с водой на паркет. Звук удара пластика о дерево прозвучал как выстрел. Она выпрямилась, утирая лоб тыльной стороной ладони, и посмотрела на сутулую спину мужа с той смесью жалости и брезгливости, с какой смотрят на раздавленное насекомое.
— Релиз у него, — фыркнула она, с силой выжимая половую тряпку. Вода с плеском ударилась о мутную поверхность в ведре. — У людей обед по расписанию, а у тебя вечно какие-то слова иностранные. Бэкенд, шмэкенд. Ты мусор вынес? Нет. Ты полку в прихожей прибил, о которой я неделю прошу? Нет. Ты сидишь. Просто сидишь и тычешь в свои кнопки.
— Я работаю, Галя, — процедил Петр сквозь зубы, не оборачиваясь. На экране всплыло окно видеосвязи. До созвона оставалось две минуты. — Я зарабатываю деньги. Те самые, на которые мы купили этот чертов ламинат, который ты сейчас намываешь, и продукты в холодильнике.
— Деньги он зарабатывает, — передразнила Галина, швыряя мокрую тряпку на пол и с остервенением начиная тереть пятно у ножки стула, на котором сидел Петр. Она намеренно задевала его ноги шваброй, заставляя поджимать их. — Виртуальные твои деньги! На карту капнуло — с карты ушло. Ты их в руках держал? Ты их потом заработал? Я вот весь день на ногах, у меня спина отваливается, вены гудят. А ты? Сидишь в тепле, кофе пьешь, задницу отращиваешь.
Петр на секунду закрыл глаза, пытаясь восстановить концентрацию. В голове крутилась сложная архитектура базы данных, которую нужно было презентовать через минуту. Ему нужно было быть убедительным, собранным, профессиональным. А вместо этого он чувствовал себя школьником, которого отчитывают за двойку.
— Галя, уйди, пожалуйста, — его голос стал тихим и опасным. — Сейчас начнется звонок. Там будут люди из Лондона. Это серьезные дядьки, Галя. Если они услышат, как ты возишь тряпкой по полу и бубнишь, меня просто уволят. Ты этого хочешь?
— Да пусть увольняют! — взвизгнула она, выпрямляясь. Её лицо пошло красными пятнами. — Хоть человеком станешь! Найдешь нормальную работу, где мужики руками работают, а не языком чешут!
На экране загорелся зеленый индикатор. Лицо Петра мгновенно изменилось: он натянул дежурную, вежливую улыбку, поправил гарнитуру и нажал кнопку «Принять вызов».
— Hello, Mr. Stevenson. Glad to see you, — произнес он на чистом английском, стараясь игнорировать жену, стоящую за спиной с мокрой шваброй наперевес. — Let me show you the progress regarding the API integration...
Он начал расшаривать экран, чувствуя, как напряжение сковывает шею. Галина стояла неподвижно. Она смотрела на мужа, который вдруг заговорил на чужом, птичьем языке, улыбаясь какому-то лысому мужику в дорогом пиджаке на экране. Эта перемена в Петре взбесила её больше всего. Только что он огрызался с ней, а теперь стелется перед чужаком, изображая из себя важную птицу.
Её взгляд упал на пилот, лежащий под столом. Маленькая красная кнопка светилась в полумраке, как глаз дьявола, питающего этот ненавистный ящик, отнимающий у неё мужа. В ней вскипела глухая, черная злоба — злоба человека, который не понимает, что происходит, и от этого ненавидит происходящее еще сильнее.
— Ты меня слышишь вообще?! — заорала она так, что Петр вздрогнул, а Мистер Стивенсон на экране удивленно поднял бровь.
Петр судорожно потянулся к кнопке «Mute» на микрофоне, его лицо перекосилось от ужаса.
— Галя, вон! — рявкнул он, забыв про английский. — Вон из комнаты!
Это стало последней каплей. Галина швырнула швабру в сторону. Она перешагнула через валяющиеся провода, нависла над сидящим мужем, закрывая собой свет из окна, и, глядя ему прямо в расширенные от паники глаза, набрала в грудь побольше воздуха.
— Хватит пялиться в этот монитор! А то, программист он! Не ври мне! Ты просто сидишь дома в трусах и ничего не делаешь! Это не работа, это лень! Мне нужен мужик, который уходит утром на завод и приходит вечером уставшим! А ты тут сидишь, глаза портишь и место занимаешь! Выключай компьютер и иди ищи настоящую мужскую работу руками!
Петр попытался вскочить, чтобы вытолкать её, но не успел. Галина резко наклонилась, схватила толстый черный кабель питания, идущий от системного блока к розетке, и с силой, с каким-то звериным рыком, дернула его на себя.
Раздался сухой, короткий треск. Экран монитора мигнул и погас, превратившись в черный, безжизненный квадрат. Гул кулеров мгновенно стих. В комнате повисла оглушительная тишина, в которой было слышно только тяжелое, сиплое дыхание Галины, сжимающей в руке вырванный шнур, словно отрубленную голову змеи.
Черный экран монитора отражал искаженное, побелевшее лицо Петра. В этой внезапно наступившей тишине, лишенной привычного гула кулеров, он слышал, как бешено колотится его собственное сердце, ударяясь о ребра с такой силой, будто хотело проломить грудную клетку. Он медленно, словно во сне, протянул руку и нажал кнопку включения на системном блоке. Бесполезно. Техника была мертва, обесточена, убита одним рывком руки человека, который обещал быть рядом «в горе и в радости».
Петр перевел взгляд с погасшего индикатора на жену. Галина стояла над ним, тяжело дыша, ее грудь вздымалась под домашним халатом, а в глазах горел какой-то фанатичный, страшный огонь. Она не чувствовала вины. Наоборот, в ее позе читалось торжество, словно она только что совершила подвиг — спасла тонущего, выдернув его за волосы из болота. Она разжала пальцы, и толстый черный кабель с глухим стуком упал на паркет, свернувшись, как дохлая змея.
— Ну вот, — выдохнула она, вытирая руки о бедра, словно только что закончила грязную работу. — Сразу воздух чище стал. А то сидишь тут, как в бункере, света белого не видишь.
Петр молчал. Его мозг, привыкший обрабатывать гигабайты информации, сейчас буксовал, отказываясь принимать реальность. Там, в недрах жесткого диска, остались несохраненные изменения за последние шесть часов. Там, в цифровом небытии, растворился мистер Стивенсон и контракт на сумму, которую Галина не заработала бы и за три года в своей бухгалтерии.
— Ты хоть понимаешь, что ты сейчас сделала? — голос Петра прозвучал хрипло, будто он долго кричал. — Галя, ты только что сожгла шестьсот тысяч рублей. Шестьсот. Тысяч.
Галина пренебрежительно махнула рукой, скривив губы в усмешке. Для нее эти цифры были пустым звуком, абстракцией, выдумкой.
— Ой, не смеши меня! Шестьсот тысяч у него там сгорело. Бумажки это, фантики в твоем интернете! — она сделала шаг к нему, и Петр почувствовал запах хлорки и дешевого мыла, исходящий от её рук. — Ты посмотри на себя, Петя. На кого ты похож? Бледный, руки трясутся, мышц нет, одно пузо растет. Тьфу!
Она обошла его кресло, словно осматривала бракованный товар на полке магазина.
— Мужик должен пахнуть работой! — заявила она безапелляционно, уперев руки в боки. — Потом, мазутом, стружкой, усталостью! Чтобы я видела, что ты пахал! Вон, посмотри на Ваську с третьего этажа. Приходит со смены — лицо черное, руки в масле, ноги еле волочит. Заходит домой, ест борщ и вырубается. Вот это — мужик! Сразу видно — семью кормит, страну поднимает. А ты?
— А я? — тихо спросил Петр, чувствуя, как оцепенение сменяется холодной, колючей яростью. — Я не кормлю семью? Этот стул, на который ты опираешься, стоит пятьдесят тысяч. Твой телефон — восемьдесят. Мы в прошлом месяце закрыли кредит за машину. Это все откуда взялось, Галя? С неба упало? Или Васька с третьего этажа нам подкинул?
— Да подавись ты своими подачками! — взвизгнула Галина, и её лицо снова пошло красными пятнами гнева. — Не в деньгах счастье, а в том, чтобы мужик в доме был! А у меня кто? Приложение к клавиатуре? Ты же даже лампочку вкрутить не можешь, пока видео в интернете не посмотришь! Мне стыдно, Петя! Стыдно перед соседями, перед матерью! Все спрашивают: «А где твой работает?». А я что должна отвечать? «Дома сидит, в кнопочки тычет»?
Она наклонилась к нему, заглядывая в глаза, и в её взгляде было столько искреннего презрения, что Петру стало физически больно.
— Ты думаешь, это труд? Сидеть в мягком кресле с кондиционером? — продолжала она, тыча пальцем в его сторону. — Труд — это когда спина не разгибается! Труд — это когда мозоли кровавые! Труд — это когда ты приходишь домой и у тебя сил нет даже языком ворочать, а не сидишь тут ночами и клацаешь, спать мешаешь! Иди разгружай вагоны, будь мужиком! Найди работу с графиком от звонка до звонка и жестким начальником, чтобы дурь из башки выветрилась!
Петр смотрел на неё и понимал, что между ними не просто пропасть, а бесконечный космос. Она искренне верила в то, что говорила. В её картине мира ценность человека измерялась литрами пролитого пота и степенью физического истощения. Его интеллектуальный труд, его нервы, его ответственность перед заказчиками — всё это для неё было просто блажью, детской игрой, затянувшимся бездельем.
— Значит, тебе нужен запах пота? — медленно произнес он, поднимаясь с кресла. Ноги затекли, и он слегка пошатнулся. — Тебе нужно, чтобы я был грязным и убитым, чтобы ты могла меня уважать?
— Мне нужно, чтобы ты был нормальным! — отрезала Галина. — Чтобы ты приходил с работы, а не выползал из спальни в трусах к обеду. Я хочу видеть результат! Хочу видеть, как ты устал! А сейчас ты выглядишь как... как паразит.
Слова упали тяжелыми камнями. «Паразит». Человек, который обеспечивал ей безбедную жизнь, который ни разу не попрекнул её тратами, который старался быть дома, чтобы помогать, оказался паразитом только потому, что не приходил домой с запахом перегара и машинного масла.
Петр молча нагнулся, поднял с пола шнур питания. Галина дернулась, ожидая, что он замахнется, но он лишь аккуратно положил кабель на стол рядом с мертвым монитором.
— Хорошо, Галя, — сказал он совершенно чужим, лишенным эмоций голосом. — Ты хочешь видеть, как я работаю? Ты хочешь настоящей мужской работы? Ты её получишь. Прямо сейчас.
Он развернулся и пошел к выходу из комнаты. Галина, ожидавшая криков и оправданий, растерялась.
— Куда ты собрался? — крикнула она ему в спину. — Я с тобой не закончила! Иди, прибей полку, раз уж встал!
Но Петр не ответил. Он шел в кладовку, где пылились инструменты, которые она так презирала. Только теперь он собирался использовать их совсем не так, как она того хотела. В его голове созрел план, простой и страшный, как удар молотком по пальцам. Если она хочет видеть физический труд, она увидит его во всей красе. И этот труд ей очень не понравится.
Петр вернулся в комнату через минуту. В руках у него не было молотка, о котором кричала жена. Он просто хотел проверить телефон, лежащий на столе, — единственный оставшийся канал связи с внешним миром, с командой, с заказчиком, который сейчас, вероятно, уже писал гневные письма о непрофессионализме. Но то, что он увидел, заставило его застыть в дверном проеме.
Галина действовала быстро и решительно, как генерал, захватывающий вражеский штаб. Его рабочее место — эргономичное кресло, за которое он отдал половину своей первой крупной зарплаты, широкий стол, два монитора — всё это исчезло под грудой вещей. Она свалила туда гору неглаженого белья, какие-то коробки с антресолей, пыльные зимние куртки и старый, свернутый в рулон ковер, от которого несло нафталином. Это была не просто уборка, это была баррикада. Она физически уничтожала пространство его работы, превращая кабинет в склад.
— Что ты делаешь? — тихо спросил Петр, чувствуя, как внутри всё холодеет. — Галя, убери это. Мне нужно добраться до телефона.
Галина резко развернулась. В руках она держала тяжелую стопку старых журналов «Здоровье», которые собирала годами. С размаху она швырнула их прямо на клавиатуру, поверх кучи белья. Клавиши жалобно хрустнули под тяжестью макулатуры.
— Ничего тебе не нужно! — отрезала она, вставая между ним и столом, широко расставив ноги, словно вратарь. — Хватит! Наигрался! Я тут порядок навожу. Раз ты место занимаешь и толку от тебя ноль, значит, здесь будет кладовка. Хоть какая-то польза от комнаты.
— Ты не понимаешь… — начал было Петр, пытаясь обойти её, но она толкнула его в грудь. Толчок был не сильным, но унизительным, как шлепок нашкодившему коту.
— Я всё понимаю! — перебила она, и в её голосе зазвенела сталь. — Ты думаешь, я дура? Думаешь, я не вижу, как ты на меня смотришь? Как на прислугу! Ты там в своем экране царь и бог, а здесь, в реальной жизни — никто! Пустое место! Я сказала: компьютера в этом доме больше не будет. Пока ты не научишься держать в руках молоток, ты к розетке не подойдешь.
Петр посмотрел на заваленный хламом стол. Там, под грудой тряпья, мигал диод на его смартфоне. Может быть, это было сообщение о расторжении контракта. Может быть, штраф. А может, просто спам. Но Галина стояла насмерть, и в её глазах читалась готовность драться. Не ругаться, а именно драться — вцепиться в волосы, царапаться, кусаться, лишь бы не пустить его к этому проклятому «ящику».
— Галя, отойди, — твердо сказал он. — Я не буду с тобой драться. Просто дай мне забрать телефон.
— А ты попробуй, отбери! — она злорадно усмехнулась, скрестив руки на груди. — Что, кишка тонка? Конечно, тонка. Ты же тяжелее мышки ничего не поднимал. Вот если бы я тебе файл прислала, ты бы его открыл. А в жизни ты слабак, Петя. Слабак и тряпка.
Она вдруг метнулась к углу комнаты, где стоял огромный, советский платяной шкаф — монументальное сооружение из ДСП, которое они собирались выкинуть еще пять лет назад.
— Хочешь телефон? — закричала она, хлопая ладонью по полированной дверце шкафа. — Заслужи! Вот тебе задача, программист! Отодвинь этот гроб! Мне там плинтус помыть надо! Давай! Покажи, что ты мужик! Сдвинешь шкаф — отдам твою игрушку!
— Ты издеваешься? — Петр смотрел на неё как на сумасшедшую. — Он весит центнер. Он пустой, мы его на помойку хотели вынести. Зачем его двигать?
— Затем! — рявкнула Галина. — Потому что я так сказала! Потому что в доме должна быть мужская рука! А не вот это вот желе, которое растеклось по креслу. Берись и двигай! Потей, напрягайся! Чтобы вены на лбу вздулись! Тогда, может, я поверю, что ты не зря хлеб ешь. А не хочешь — вали на все четыре стороны. Но телефон и компьютер я тебе не отдам. Я их лучше в окно выкину, чем позволю тебе снова в них уткнуться.
Петр сделал шаг назад. Он смотрел на женщину, с которой прожил десять лет, и не узнавал её. Перед ним стоял чужой, глубоко несчастный и от этого невероятно жестокий человек. Она не хотела чистоты за шкафом. Ей не нужен был порядок. Ей нужно было его унижение. Ей нужно было сломать его волю, заставить его делать бессмысленную, тяжелую работу, просто чтобы доказать свою власть, чтобы опустить его до своего понятного, приземленного уровня, где ценность измеряется усталостью и болью в спине.
— Ты понимаешь, что сейчас рушишь не просто мою работу? — тихо произнес он. — Ты рушишь нас. Ты понимаешь, что после этого я уже не смогу смотреть на тебя как раньше?
— Ой, не пугай меня! — фыркнула она, пиная ножкой стула коробку. — «Нас» он рушит. Да не было никаких «нас» уже давно! Была я, которая тянет весь быт, и был ты — квартирант с ноутбуком. Ты думаешь, мне нужны твои деньги, если я себя женщиной не чувствую? Мне нужно плечо! Каменная стена! А ты — гипсокартон. Пальцем ткни — рассыплешься.
Она подошла к стене, где висел роутер, и с мстительным наслаждением выдернула вилку из розетки. Огоньки на коробочке погасли. Теперь блокада была полной.
— Всё, — сказала она, бросая шнур на пол. — Интернета нет. Связи нет. Есть только ты, я и этот шкаф. Выбирай, Петя. Или ты сейчас упираешься рогом и двигаешь эту бандуру, показывая, что у тебя есть яйца, или ты собираешь свои манатки и валишь к мамочке жаловаться, какая у тебя жена мегера.
В комнате повисла тяжелая, липкая тишина. Пахло пылью, поднятой с ковра, и дешевыми духами Галины, которые сейчас казались запахом войны. Петр медленно перевел взгляд с погасшего роутера на торжествующее лицо жены, а потом на огромный, нелепый шкаф. Внутри него что-то щелкнуло. Не так, как ломается ветка, а так, как переключается тумблер на приборной панели, отключая систему жизнеобеспечения и запуская протокол самоуничтожения.
— Хорошо, — сказал он. Голос его был пустым, как выжженная степь. — Ты хочешь физического труда? Ты хочешь видеть, как я двигаю мебель? Будет тебе мебель.
Он медленно закатал рукава своей домашней футболки. Движения его стали плавными, механическими, лишенными суеты. Он подошел к шкафу, уперся плечом в его боковую стенку.
— Но запомни, Галя, — произнес он, не оборачиваясь. — Когда я закончу, ты пожалеешь, что вообще открыла рот. Ты просила настоящего мужика с завода? Ты его получишь.
Он навалился на шкаф всем весом. ДСП жалобно заскрипело, по паркету прошелся скрежет, от которого заныли зубы. Шкаф сдвинулся на сантиметр. Петр, стиснув зубы до хруста, продолжил толкать, чувствуя, как бессмысленная тяжесть этого действия убивает в нем последние остатки человечности, оставляя только голую, звериную функцию.
Тяжелый, утробный скрежет деревянных ножек по лаку паркета наполнил комнату, заглушая шум улицы за окном. Шкаф сопротивлялся, как живое существо, цепляясь за насиженное место многолетними слоями пыли. Петр не останавливался. Его лицо побагровело, вены на висках вздулись толстыми синими жгутами, а дыхание вырывалось из груди с хрипом, похожим на свист пробитого легкого. Он толкал эту бесполезную гору ДСП с остервенением человека, который хоронит себя заживо.
Галина отступила к подоконнику, прижимая руки к груди. В её глазах, еще минуту назад горевших торжеством победительницы, мелькнуло что-то похожее на испуг. Она хотела видеть мужскую силу, но то, что она видела сейчас, было пугающим. Это была не созидательная сила хозяина, а тупая, разрушительная мощь тяглового скота, загнанного до пены у рта.
— Всё! Хватит! — крикнула она, когда шкаф с грохотом врезался в противоположную стену, содрав кусок обоев. — Ты пол процарапаешь!
Петр замер. Он медленно выпрямился, тяжело опираясь рукой о дверцу шкафа. Пот ручьями стекал по его лицу, капая с носа на пол. Футболка прилипла к спине темным, мокрым пятном. Он повернулся к жене. В его взгляде не было ни злости, ни обиды. Там была ледяная, мертвая пустота.
— Ты довольна? — спросил он ровным голосом, вытирая лоб грязной ладонью. — Видишь? Я вспотел. Я устал. Руки дрожат. Всё как ты заказывала. Настоящая работа.
— Ну вот, — неуверенно начала Галина, пытаясь вернуть себе командирский тон. — Можешь же, когда захочешь. Сразу видно — мужик в доме...
Петр не дослушал. Он молча подошел к заваленному хламом столу. Галина дернулась было перегородить ему путь, но, встретившись с его глазами, отступила. В них было что-то такое, от чего у неё внутри всё сжалось в тугой, холодный ком. Петр раскидал журналы, смахнул на пол коробки и вытащил из-под груды тряпья свой ноутбук.
Он открыл крышку. Экран мигнул, работая от батареи. Петр не стал проверять почту или мессенджеры. Его пальцы, испачканные пылью, привычно легли на клавиши, но теперь они не создавали, а уничтожали. Он открыл терминал. Несколько коротких команд.
— Что ты делаешь? — голос Галины дрогнул. — Ты же сказал...
— Я делаю то, о чем ты просила, — ответил Петр, не отрываясь от экрана. — Я удаляю всё. Исходный код проекта. Резервные копии. Базы данных. Всё, над чем я работал последние полгода. Шестьсот тысяч? Нет, Галя. Теперь это ноль. Полный, абсолютный ноль.
Он нажал клавишу ввода. На экране побежали строки удаления файлов. Это было цифровое самоубийство. Петр смотрел, как исчезает его карьера, его репутация, его будущее, и чувствовал странное, извращенное облегчение. Словно он сбрасывал кожу.
— Ты больной... — прошептала Галина, оседая на стул. — Ты просто псих. Зачем? Мы же могли...
— Мы ничего не могли, — перебил он её, закрывая крышку ноутбука с сухим щелчком. — Ты хотела мужика с завода? Ты его получила. Поздравляю, Галя. Твоя мечта сбылась.
Он подошел к ней вплотную, нависая сверху вниз. От него пахло старым потом и пылью — именно тем запахом, который она так воспевала полчаса назад.
— Слушай меня внимательно, — сказал он тихо, чеканя каждое слово. — Завтра я иду устраиваться грузчиком на овощебазу. Или разнорабочим на стройку. Куда возьмут без опыта. Знаешь, что это значит?
Галина молчала, глядя на него снизу вверх расширенными от ужаса глазами.
— Это значит, что зарплата будет тридцать тысяч, — продолжил Петр, и на его губах появилась злая, кривая усмешка. — Тридцать, Галя. Не триста. Забудь про Турцию летом. Забудь про доставку еды. Забудь про маникюр и новые шторы. Мы будем считать копейки на проезд. Мы будем жрать пустые макароны. Ты будешь штопать свои колготки, потому что на новые денег не будет.
— Не надо... — пискнула она.
— Надо, Галя, надо! — рявкнул он, и она вжалась в спинку стула. — Ты же этого хотела! Чтобы я приходил домой убитым! Я буду приходить. В семь вечера. Грязный, вонючий, злой как собака. У меня не будет сил разговаривать с тобой. Я буду молча жрать то, что ты приготовишь, и падать лицом в подушку. А по пятницам я буду напиваться дешевой водкой, чтобы хоть как-то заглушить боль в спине и суставах. Я стану тем самым Васькой с третьего этажа. Тупым, ограниченным животным, которое только и умеет, что таскать тяжести.
Он выпрямился и отошел к окну. За стеклом начинало темнеть.
— Ты уничтожила программиста, Галина, — сказал он, глядя на улицу. — Ты своими руками, своей глупостью и своей завистью убила человека, который хотел дать тебе всё. Теперь живи с грузчиком. Живи с «настоящим мужиком». Наслаждайся запахом пота каждый день.
Петр развернулся и пошел на кухню. Галина слышала, как хлопнула дверца холодильника. Раздалось шипение открываемой банки пива — дешевого, которое стояло там с прошлого года для гостей. Петр вернулся в комнату, плюхнулся в кресло перед выключенным телевизором и, не разуваясь, закинул ноги в грязных носках на журнальный столик.
Он сделал большой глоток, громко рыгнул и уставился в черный экран телевизора пустым, стеклянным взглядом.
— Включи новости, — бросил он, не глядя на жену. — И пожрать принеси. Чего расселась? Мужик с работы пришел.
Галина сидела неподвижно. В комнате стоял запах пыли, разрухи и дешевого пива. Она смотрела на чужого, грубого человека в кресле, на заваленный хламом стол с мертвым ноутбуком, на ободранные обои за сдвинутым шкафом. Она понимала, что только что, в этой самой комнате, без единого выстрела закончилась её прошлая жизнь. И началась новая — серая, бедная и беспросветная, именно такая, какую она требовала. Заводской гудок прозвучал только в её голове, возвещая о начале смены, которая теперь никогда не закончится…