— Ты шутишь? — я замерла с чашкой в руке, не донеся её до рта. Чай остыл, но я не чувствовала этого.
— Я совершенно серьёзен. — Денис сидел за кухонным столом и смотрел в телефон. Даже не поднял головы. — С завтрашнего дня переводишь мне всю зарплату. Я буду распоряжаться финансами.
— Всю? — переспросила я, надеясь, что ослышалась.
— Всю. — Он отложил телефон и наконец посмотрел на меня. Спокойно так, будто просил соль передать. — Ты не умеешь тратить. У тебя вечно дыра в бюджете. Я буду выдавать тебе на расходы.
Я поставила чашку на стол. Рука дрогнула, чай расплескался на скатерть. Эту скатерть я купила две недели назад. Очень хотелось сказать, что именно благодаря моему умению тратить у нас вообще есть скатерть, и нормальная еда, и ребёнок одет не хуже других. Но слова застряли в горле, наткнувшись на что-то твёрдое и холодное внутри.
— То есть ты серьёзно? — мой голос прозвучал тихо и хрипло.
— Абсолютно. — Он кивнул и снова взял телефон. — И хватит на меня так смотреть. Я не монстр. Я забочусь о нас.
Я вышла из кухни. Спина прямая. Шаги ровные. Только в спальне, закрыв дверь, я позволила себе опуститься на кровать и закрыть глаза руками. Пальцы дрожали крупной дрожью. В голове стучало: «Не умею тратить. Не умею. Не умею». Я, которая вела учёт каждой копейки последние восемь лет. Я, которая отказывала себе в кофе в кофейнях, потому что «это дорого». Я, которая штопала его носки, пока они не превращались в один сплошной узел.
Это началось не сегодня.
Восемь лет назад, когда мы только поженились, всё было иначе. Денис носил меня на руках. Буквально — занёс в квартиру на руках после загса. Маленькая однушка, доставшаяся от его бабушки, старенький диван, рассохшийся шкаф. Мы были счастливы.
Он работал менеджером в небольшой фирме, я — бухгалтером в торговой компании. Денег не хватало, но мы справлялись. Я умела готовить из ничего, он чинил любую технику подручными средствами. Казалось, это и есть та самая любовь, которая не ест, не пьёт, а только крыльями машет.
Первый тревожный звоночек прозвенел года через два. Я задержалась на работе, пришла уставшая, а он сидел смотрел телевизор. На плите пусто, в раковине гора посуды.
— Ты почему не поел? — спросила я, снимая пальто.
— А что есть? — удивился он.
— В холодильнике полно продуктов. Суп вчерашний есть.
— Я не знаю, как разогревать. — Он сказал это просто и снова уткнулся в экран.
Я тогда посмеялась. Надо же, такой взрослый мужчина, а суп разогреть не может. Мама потом сказала: «Не смейся, дочка. Неумение разогревать суп — это не глупость. Это позиция». Я отмахнулась. Мама всегда была слишком категорична.
Потом родилась Катя. Денис радовался дочке, носил её на руках, пел колыбельные. Правда, когда она плакала по ночам, он никогда не вставал. «Ты же мать, ты лучше знаешь, что ей нужно», — говорил он и поворачивался к стене. Я вставала. Кормила. Укачивала. А утром шла на работу — декрет мы не потянули бы на его зарплату.
Кате исполнилось пять лет, когда он впервые спросил: «А куда ты потратила деньги?» Я отчиталась. Продукты, коммуналка, садик, мелкие расходы. Он покивал и больше не спрашивал. До сегодняшнего дня.
Я вспомнила ещё кое-что. Месяц назад я купила Кате дорогие сандалии — качественные, чтобы нога не потела. Денис тогда поморщился: «Опять транжиришь? Ей же на один сезон». Я не стала спорить. Но, кажется, именно с того дня он начал считать мои траты. А в прошлую пятницу я заметила, как он заглядывает в мои чеки из магазина, оставленные на тумбочке. Я тогда подумала — показалось.
Не показалось.
Я пролежала в спальне минут десять, слушая, как он ходит по кухне, как гремит посудой. Мыть за собой не станет — оставит в раковине. Потом сядет смотреть футбол, а завтра утром скажет: «Ты почему посуду не помыла?»
Я встала, умылась холодной водой, посмотрела в зеркало. Оттуда смотрела женщина тридцати двух лет, с тёмными кругами под глазами, с ранними морщинками у губ. Красивая? Когда-то считалась. Сейчас — обычная уставшая женщина.
Надо было готовить ужин. Катю забирать из садика. Жить дальше.
Я вышла на кухню, молча достала сковороду, молча поставила разогревать. Он сидел за столом, листал ленту.
— Ты подумала над моим предложением? — спросил он, не поднимая головы.
— Это не предложение, Денис. — Я старалась говорить ровно. — Это ультиматум.
— Называй как хочешь. — Он пожал плечами. — Суть одна. Мы семья, у нас должен быть общий бюджет. А у тебя вечно то косметика, то салоны какие-то.
— Какие салоны? — Я повернулась к нему, сжимая лопатку. — Ты меня в салоне видел хоть раз за восемь лет?
— Ну не знаю. — Он отложил телефон. — Ты же женщина, вам надо. Я не контролирую.
— Ты не контролируешь, потому что не интересуешься. — Мой голос начал срываться. — Я последний раз стриглась полгода назад в парикмахерской на первом этаже за триста рублей. Косметику покупаю раз в год на распродажах. Я даже кофе на работе пью тот, что бесплатный, потому что жалко денег на автомат.
— Вот видишь. — Он кивнул. — Значит, сможешь легко отдавать мне всю зарплату.
Я смотрела на него и не узнавала. Тот же разрез глаз, тот же подбородок, те же руки. Но внутри — кто-то чужой. Или всегда был таким, просто я не хотела видеть?
— А если я не согласна? — спросила я тихо.
Он поднялся, подошёл ко мне близко, почти вплотную.
— Лена, пойми, я забочусь о нас. Ты просто не видишь картину целиком. Я планирую купить машину. Хорошую, не как наша развалюха. Для семьи. Для Кати. А ты... ты мелочишься. Думаешь, что важно сегодня, а не завтра.
— Я думаю о том, что Кате нужны сапоги на зиму. — Я не отступила. — И куртка. И в школе через пару лет сборы. Ты вообще представляешь, сколько это стоит?
— До зимы ещё три месяца. — Он отмахнулся. — А до школы вообще два года. Успеем. Главное — стратегия.
— Чья стратегия? Твоя? — Я отступила на шаг. — Которая заключается в том, чтобы забрать у меня всё?
— Перестань драматизировать. — Он поморщился. — Ты как ребёнок. Не хочешь, чтобы за тебя решали, а сама не умеешь.
— Я не умею? — Я почти задохнулась от возмущения. — Кто вытянул нас, когда тебя сократили? Кто нашёл вторую работу? Кто платил за ипотеку, пока ты сидел дома и искал себя? Мы же тогда ели гречку и молились, чтобы машина не сломалась.
— Ты сейчас упрекнуть меня хочешь? — Его голос стал жёстче. — В трудную минуту?
— Я просто вспоминаю факты.
— Факты такие. — Он ткнул пальцем в стол. — Машина моя. Квартира моя, от бабушки. Ты пришла на всё готовое. Имела бы свою — разговаривала бы по-другому.
В комнате повисла тишина. Такая плотная, что уши заложило. Я смотрела на него и понимала: это сказано. Это нельзя взять назад. Всё, что я вкладывала восемь лет, он только что оценил словами «ты пришла на всё готовое».
— Значит, моя зарплата — общая, когда надо спасать твою задницу, — медленно проговорила я, — а квартира — твоя, когда надо меня унизить?
— Я не унижаю. — Он отвернулся к окну. — Я ставлю тебя перед фактом. И хватит выражаться. Я не понял, что за тон?
Я промолчала. Взяла сковороду, поставила на огонь. Руки дрожали, но я заставила себя не показывать этого.
Катю я забрала из сада молча. Дочка что-то рассказывала про новый мультик, про девочку Машу, которая подралась с мальчиком. Я кивала, не слыша. В голове крутилось: «Пришла на всё готовое». Я вспоминала, как красила стены в этой квартире, когда делали ремонт. Как выбирала линолеум на рынке, торговалась до хрипоты. Как стирала его бабушкины половики, потому что выкинуть жалко, а пахнет старостью. Как вбивала гвозди в стены, потому что у него «руки не оттуда растут».
Дома Денис сидел с ноутбуком на диване. Даже не обернулся.
— Папа, привет! — Катя бросилась к нему.
— Привет, малышка. — Он чмокнул её в макушку, не отрываясь от экрана. — Иди, поиграй.
Катя послушно ушла в свою комнату. Я прошла на кухню, начала готовить ужин. Резала овощи, а перед глазами стояло его лицо, когда он говорил про «мою квартиру». Восемь лет я считала её нашей. Глупая.
За ужином он молчал. Я молчала. Только Катя щебетала без умолку.
— Папа, а ты придёшь на утренник? — спросила она.
— Конечно, приду. — Он улыбнулся ей. Тепло, искренне. Я на секунду даже забыла о нашем разговоре. А потом вспомнила и чуть не задохнулась от контраста.
Ночью я лежала и смотрела в потолок. Он спал рядом, посапывал. Я думала о том, что завтра получка. Шестьдесят две тысячи. Мои. Заработанные моими руками, моей головой, моими бессонными ночами в отчётах. И он хочет их забрать.
Я вспомнила его отца. Денис рассказывал, что тот бросил их с матерью, когда ему было десять, и не платил алименты. Они жили бедно, его мать работала на двух работах. Может, поэтому он так помешан на контроле? Боится остаться без денег, как в детстве? Я почти почувствовала жалость. Почти. А потом вспомнила его взгляд сегодня вечером — и жалость ушла. Его страхи не дают ему права ломать меня.
Утром я встала раньше обычного, собрала Катю, отвезла в сад. На работу пришла за час до начала. Сидела за компьютером, тупо смотрела в монитор. Коллега Таня, единственная, с кем я делилась хоть чем-то, сунула мне чашку чая.
— Ты чего такая? — спросила она тихо.
— Тань. — Я посмотрела на неё. — Он требует всю зарплату отдавать.
Таня присвистнула, села на соседний стул.
— В смысле всю?
— В прямом. Бюджет, говорит, общий. А я тратить не умею.
— Лен, это... это ненормально. — Она покрутила пальцем у виска. — Ты понимаешь? Это абьюз чистой воды.
— Понимаю. — Я кивнула. — И что мне делать?
— Не отдавай. — Она пожала плечами. — Пусть катится.
— Легко сказать. Квартира его. Куда я пойду с ребёнком?
— К маме?
— У мамы однушка. Там уже брат с женой живут. Не впихнёмся.
Мы помолчали. Таня вздохнула, встала.
— Думай, Лен. Только помни: если сейчас прогнёшься, потом уже не вылезешь.
Я думала весь день. Прокручивала варианты. Уйти — некуда. Остаться — потерять себя. Компромисс — невозможен. Он не уступит. Я знала этот тон, этот взгляд. Он уже всё решил.
А ещё я думала о Кате. О том, какой она вырастет, если будет видеть это каждый день. Если будет думать, что так и должно быть — мать всегда молчит, отец всегда решает. Я не хотела такой судьбы для своей дочери.
Перед уходом с работы я задержалась в туалете, достала телефон, включила диктофон и положила его во внутренний карман пальто. Сама не знала зачем. Просто какой-то внутренний голос сказал: сделай. На всякий случай.
Вечером я пришла домой, и он встретил меня в прихожей.
— Получила? — спросил без предисловий.
— Получила. — Я разувалась, стараясь не смотреть на него.
— Давай сюда.
— Нет.
Он замер. Я медленно повесила куртку, поставила сумку на пол, повернулась к нему.
— Что значит нет? — Его голос стал тихим. Опасным.
— То и значит, Денис. Я не отдам тебе свою зарплату. Ни копейки.
Он шагнул ко мне. Я не отступила.
— Ты понимаешь, что говоришь? — Он навис надо мной. Раньше я бы испугалась. Раньше я бы уступила, лишь бы не доводить до крика, до скандала. Но сегодня что-то во мне переключилось.
— Понимаю. Я заработала эти деньги. Сама. И сама решу, куда их тратить.
— На свои тряпки? — усмехнулся он.
— На дочку. На коммуналку. На еду. На то, без чего мы не выживем, пока ты строишь стратегические планы.
— Ах ты...
Он замахнулся. Я не поверила своим глазам. Восемь лет он ни разу не поднимал на меня руку. Я зажмурилась, но удара не последовало. Открыла глаза — он стоял, сжимая и разжимая кулаки, тяжело дышал. В его глазах было что-то, от чего внутри всё похолодело. Он не ударил сейчас. Но хотел. Очень хотел. И я вдруг поняла: если я останусь, это случится. Рано или поздно. Первый раз, после которого начнутся все остальные.
— Убирайся. — Сказал он тихо. — Из моей квартиры. Вон.
— Что?
— Вон, я сказал. С вещами. Прямо сейчас.
— А Катя?
— Катя останется здесь. Со мной. Ты же нищая, без квартиры, без ничего. Куда ты её поведёшь?
Я смотрела на него и не верила. Он готов вышвырнуть меня на улицу ночью. Готов оставить ребёнка без матери. Потому что я посмела ослушаться.
— Денис, опомнись. — Мой голос дрожал. — Катя проснётся, а меня нет?
— Скажу, что ты ушла. Сама. Бросила нас.
— Ты чудовище. — Выдохнула я.
— Я отец, который заботится о дочери. — Он скрестил руки на груди. — А ты... ты мне больше не жена.
Я пошла в спальню, достала чемодан. Складывала вещи на автомате. Руки тряслись, но слёз не было. Только пустота внутри и звон в ушах. Взяла документы, Катины вещи — самые нужные. Зашла к ней в комнату. Спала, подложив ладошку под щёку. Моя маленькая.
— Не смей. — Денис стоял в дверях. — Ребёнка не тронь.
— Она моя дочь.
— Суд решит.
Я замерла. Он прав. Без своего жилья, без денег — у меня нет шансов. Суд оставит Катю ему. В его квартире, с его зарплатой. А я буду приходить по выходным, если позволит.
Я медленно вышла из детской, закрыла дверь. Подошла к чемодану, достала телефон.
— Ты кому звонишь? — насторожился он.
— Маме.
— Она не впихнёт тебя.
— Я не проситься. Я звоню, чтобы сказать ей, что если со мной что-то случится, то это ты.
Он побледнел.
— Ты с ума сошла? Шантажируешь меня?
— Нет. Просто предупреждаю. Я уйду сейчас. Но Катю я тебе не оставлю. Я буду драться.
Я взяла чемодан и вышла в подъезд, закрыв за собой дверь. Стояла на лестничной клетке и слушала тишину. Потом села на чемодан и заплакала. Беззвучно, чтобы не разбудить соседей. Плакала от жалости к себе, от страха, от злости. А потом вытерла слёзы и пошла вниз. На улице моросил дождь. Я шла к остановке и думала о том, что восемь лет я была чужой в чужой квартире.
Я приехала к маме за полночь. Брат открыл дверь, злой спросонья, но, увидев моё лицо и чемодан, только вздохнул и посторонился. Мама вышла в халате, всплеснула руками, но тоже ничего не спросила. Только обняла крепко, и я снова разревелась уже у неё на плече.
Утром я позвонила Тане, рассказала. Она дала номер адвоката — свою знакомую порекомендовала. Я позвонила в обед, договорилась о встрече. Адвокат Ирина Викторовна, женщина лет пятидесяти с цепким взглядом и короткой стрижкой, выслушала меня, кивая.
— Что у вас есть? — спросила она. — Переписки, записи, свидетели?
— Свидетели есть. Таня, коллега. Соседка сверху, она часто слышала наши скандалы. И есть... — я замялась. — Есть запись. Я включила диктофон вчера вечером.
Ирина Викторовна чуть приподняла бровь.
— Умно. Давайте послушаем.
Я достала телефон, включила запись. Голос Дениса звучал жёстко, мои ответы — сначала растерянно, потом твёрдо. Сцена с замахом не попала — я выключила, когда пошла за чемоданом. Но то, что было, — его требование зарплаты, слова про квартиру, про то, что я «пришла на всё готовое», — этого хватало.
— Хорошо, — сказала адвокат. — Этого достаточно, чтобы показать характер отношений. Но для суда нам нужно больше. Запись нужно будет приобщить к делу. Если ваш муж заявит, что она смонтирована, он вправе заказать экспертизу. За свой счёт. Если закажет — будем разбираться. Если нет — запись примут как есть.
— А если закажет? — спросила я.
— Значит, потратит деньги и проиграет. Потому что запись подлинная. — Она усмехнулась. — Такие, как ваш муж, обычно жалеют денег на экспертизы. Надеются, что и так сойдёт.
— Я вторую работу нашла, удалённо, по вечерам. Коплю. — сказала я. — На случай, если придётся платить.
— Пока не надо. — Ирина Викторовна кивнула. — Но настрой правильный. Пишем заявление о расторжении брака и об определении места жительства ребёнка. Готовьтесь, процесс долгий.
— Я готова.
Прошло полгода.
Я жила у мамы, спала на раскладушке в проходной комнате. Брат ворчал, но терпел. Я работала на двух работах — днём в бухгалтерии, вечерами делала отчёты для мелких фирм. Копила на адвоката и на новую жизнь.
К Кате я ходила по выходным. Денис стоял в дверях надзирателем, не давал нам поговорить наедине. Но я терпела. Играла с дочкой в её комнате, читала книжки, смотрела мультики. Она скучала, я видела. Но старалась не показывать, чтобы не ранить её ещё сильнее.
Суд назначили через четыре месяца после подачи. За это время было два предварительных заседания, на которых мы обменивались документами и ходатайствами. Денис нанял адвоката — молодого, самоуверенного. На предварительных заседаниях он улыбался и смотрел на меня свысока. Я не обращала внимания. Ирина Викторовна говорила: «Спокойно, Лена. У нас сильная позиция».
Я собирала бумаги. Справки из сада о том, что Катю забираю я по выходным. Скриншоты переписок, где Денис писал: «Ты никто без моей квартиры». Характеристики с работы. Справку о доходах. Всё, что могло показать суду: я состоятельная, ответственная, любящая мать.
Свекровь несколько раз звонила, пыталась давить на жалость, говорила, что Денис переживает, что Кате нужен отец. Я слушала молча, а потом спросила:
— А мне, по-вашему, муж не нужен? Который выгнал меня ночью под дождь? Который дочку использует как рычаг?
Она замолчала и больше не звонила.
Первое основное заседание. Я пришла за час, сидела в коридоре, сжимая в руках папку с документами. Денис приехал с адвокатом и матерью. Свекровь села на скамью напротив и сверлила меня взглядом. Я отвела глаза.
В зале судья — женщина лет пятидесяти, усталая, с внимательными глазами — предложила сторонам высказаться. Ирина Викторовна говорила спокойно, фактами: истица работает, имеет стабильный доход, характеризуется положительно, занимается ребёнком, в то время как ответчик ограничивает общение, допускает оскорбления, выгнал жену из дома. Предоставила справки, характеристики, переписки.
Адвокат Дениса вскочил, заявил, что истица сама оставила семью, бросила ребёнка, и что ответчик имеет отдельную квартиру и все условия для воспитания дочери.
Судья слушала, кивала, записывала.
— У стороны истца есть ходатайства? — спросила она.
— Да, ваша честь. — Ирина Викторовна поднялась. — Просим приобщить к делу аудиозапись разговора между истицей и ответчиком, подтверждающую факт психологического давления и требования передать всю заработную плату. Оригинал файла на телефоне истицы, готовы предоставить для обозрения.
Адвокат Дениса тут же вскочил:
— Возражаем! Запись могла быть сфабрикована, смонтирована. Просим признать её недопустимым доказательством.
Судья посмотрела на него поверх очков:
— Ответчик вправе заявить ходатайство о назначении фоноскопической экспертизы. Оплата в таком случае возлагается на сторону, заявившую ходатайство. Желаете?
Адвокат замялся, переглянулся с Денисом. Денис дёрнул щекой. Я видела, как он просчитывает: экспертиза стоит денег, приличных. А если запись подлинная — он же сам себе яму роет.
— Мы... мы подумаем, ваша честь. — Адвокат сел.
— Запись приобщается к делу. — Судья поставила пометку. — Следующее заседание через три недели. Явка сторон обязательна.
Второе заседание. Денис так и не заказал экспертизу — пожалел денег. Я смотрела на него и вспомнила слова адвоката: «Такие, как ваш муж, обычно жалеют денег на экспертизы». Ирина Викторовна оказалась права.
Вызвали свидетелей. Таня рассказала про наш разговор на работе, про то, как я боялась остаться без денег, как Денис требовал зарплату. Соседка сверху, Валентина Петровна, подтвердила, что слышала крики в тот вечер и видела, как я уходила с чемоданом под дождём. Она же сказала, что Денис редко гуляет с дочкой, в основном я, а после моего ухода Катю забирает из сада свекровь.
Психолог из садика, Татьяна Ивановна, принесла Катины рисунки. На них были я, бабушка, домик, солнышко. Дениса не было почти нигде.
— Девочка скучает по матери, — сказала психолог. — Когда я спрашиваю про папу, она говорит, что он много работает и смотрит телевизор. Это не значит, что она его не любит, но привязанность к матери явно сильнее.
Адвокат Дениса пытался дискредитировать свидетелей, но получалось плохо. Слишком много совпадало.
Третье заседание назначили ещё через месяц. Вызвали свекровь. Она пришла разодетая, с укладкой, и начала про то, какая я плохая хозяйка, как я не умею готовить, как транжирю деньги. Судья остановила её:
— Свидетель, вы можете подтвердить факты, касающиеся непосредственно отношений родителей с ребёнком?
— Я? — растерялась она. — Ну... Катя всегда чистая, сытая. Но это Денис старается. Он же отец.
— Вы живёте с ними?
— Нет, но я часто прихожу.
— Как часто?
— Ну... раз в неделю. Иногда чаще.
— И вы можете утверждать, что отец занимается ребёнком больше, чем мать?
— Мать вообще... — Она осеклась под взглядом судьи. — Ну, она работает много. А ребёнку нужно внимание.
— Благодарю, свидетель свободна.
Я смотрела на неё и думала: она не злая. Она просто слепая. Видит только то, что хочет видеть. Для неё сын — идеал, а я — чужая, которая пришла на всё готовое.
Решение суда огласили через неделю после третьего заседания.
Я сидела на скамье, сжимая в руках паспорт. Денис стоял у стола адвоката, напряжённый, бледный. Рядом с ним сидела свекровь, готовая разрыдаться в любую минуту. Мама пришла поддержать меня, сидела сзади, молчала.
Судья вошла, все встали.
— По делу о расторжении брака и определении места жительства несовершеннолетнего ребёнка, — начала она, — суд, изучив материалы дела, заслушав стороны и свидетелей, принимая во внимание заключение органа опеки и попечительства, постановляет:
Я затаила дыхание.
— Расторгнуть брак между Ветровой Еленой Сергеевной и Ветровым Денисом Андреевичем. Определить место жительства ребёнка, Ветровой Катерины Денисовны, с матерью, Ветровой Еленой Сергеевной.
Я выдохнула. Судья продолжала:
— Обязать отца, Ветрова Дениса Андреевича, выплачивать алименты в размере одной четверти от всех видов дохода, начиная с даты подачи заявления. Порядок общения с ребёнком определить следующим образом: каждые выходные с субботы десяти утра до воскресенья восьми вечера, с правом матери забирать ребёнка на летние каникулы сроком до одного месяца. В остальной части иска отказать.
Дальше я не слушала. Слёзы текли по щекам. Я выиграла. Я смогла.
Денис что-то кричал, его адвокат успокаивал. Свекровь причитала в голос. А я смотрела на судью и кивала. Потом повернулась и пошла к выходу. На улице стояла мама, а рядом с ней — Катя. Дочка увидела меня, вырвала руку и побежала навстречу.
— Мама! — кричала она. — Мама!
Я подхватила её на руки, прижала к себе. Пахло от неё яблоками и чем-то родным, бесконечно родным. Я зарылась лицом в её волосы и зажмурилась.
— Всё хорошо, — шептала я. — Всё хорошо, малыш. Мы теперь вместе. Навсегда.
Мама подошла, обняла нас обеих. Мы стояли втроём на ступеньках суда, и солнце светило так ярко, как не светило никогда за эти долгие, бесконечные полгода.
Я посмотрела на дверь, из которой вышел Денис. Он замер на крыльце, увидел нас, хотел что-то сказать, но я покачала головой. Не надо. Всё уже сказано. Всё решено.
Я взяла Катю за руку, и мы пошли к остановке.
— Мама, мы теперь будем жить у бабушки? — спросила Катя.
— Нет, доченька. Мы снимем квартиру. Хорошую, с твоей комнатой. Я уже нашла.
— А папа будет приходить?
— Будет. По выходным. Если захочет.
— А ты не уйдёшь больше?
Я остановилась, присела перед ней на корточки, заглянула в глаза.
— Никогда. — Сказала я твёрдо. — Я тебя больше никогда не оставлю. Никому не отдам. Ты моя. И я твоя. Навсегда.
Катя улыбнулась, обняла меня за шею. Мы пошли дальше. Я не оглянулась.
В новой квартире пахло свежим ремонтом и ещё немножко — счастьем. Маленькая двушка на окраине, но с балконом и большими окнами. Катя выбрала себе комнату — ту, где обои в цветочек — и уже командовала, куда ставить её кровать, куда — игрушки, а где будет висеть её рисунок, который она нарисовала в садике специально для новой комнаты.
Я разбирала вещи, когда в дверь позвонили. На пороге стояла пожилая женщина с пирогом.
— Здравствуйте. — Она улыбнулась. — Я Валентина Петровна из тридцать пятой. Соседи, давайте знакомиться. У вас такая девочка красивая, я в окно видела.
Я взяла пирог, поблагодарила. Валентина Петровна заглянула в прихожую, одобрительно кивнула.
— Обустраиваетесь? Ну, дай бог, дай бог. Если что — обращайтесь. Я всегда дома.
Она ушла, а я стояла с пирогом в руках и улыбалась. Простая женщина. Соседка. Чужая, по сути, а тепло как-то на душе стало.
Вечером, уложив Катю, я вышла на балкон. Город светился огнями, где-то вдали гудели машины. Я достала телефон, посмотрела на баланс. Зарплата пришла сегодня. Вся. Моя. На мою карту.
Я убрала телефон, посмотрела на небо. Звёзд не было видно из-за городской подсветки, но я знала, что они есть. Где-то там, высоко.
Я зашла в комнату, поправила Катино одеяло. Она спала, улыбалась во сне. Чему-то своему, детскому, хорошему.
Я легла на свою кровать — пока ещё раскладушку, но ничего, через месяц куплю нормальную, с ортопедическим матрасом — и закрыла глаза. Завтра нужно будет купить Кате колготки и заплатить за аренду. Позвонить риелтору насчёт договора. Заехать в бухгалтерию за справкой. Дел полно. Жизнь. Моя жизнь.
Утром разбудил звонок. Денис.
— Алло. — Сказала я спокойно.
— Лена. — Его голос звучал непривычно тихо. — Мне нужно с тобой поговорить.
— Говори.
— Я... я подал апелляцию. Буду оспаривать решение суда.
Я молчала. Смотрела в окно, на серое утреннее небо. Катя возилась в своей комнате, напевала песенку.
— Ты слышишь? — спросил он.
— Слышу.
— У меня есть шансы. Квартира моя, у меня стабильный доход.
— Денис. — Я вздохнула. — У тебя есть шансы потратить кучу денег на адвокатов и в итоге получить то же самое. Апелляция редко меняет решения по таким делам, если нет новых обстоятельств. У тебя их нет.
— Ты не знаешь.
— Знаю. Я уже адвокату позвонила. Она сказала то же самое. Но если хочешь пробовать — пробуй. Твоё право.
Он замолчал. Долго. Я слышала его дыхание в трубке.
— Я по Кате скучаю, — сказал он наконец. — Ты не представляешь.
— Представляю. — Ответила я. — Я по ней скучала каждый день, пока ты не давал мне её видеть.
— Я был дураком.
— Был.
— Лена... может, попробуем... я не знаю... поговорить? Не как враги. Ради Кати.
Я посмотрела в сторону детской. Катя уже не пела, наверное, рисовала что-то своё.
— Ради Кати мы будем общаться ровно настолько, насколько это нужно для неё. Ты будешь забирать её по выходным, если захочешь. Будешь видеться. А разговаривать нам больше не о чем.
— Лена...
— Всё, Денис. Мне пора. Катю в сад собирать. Работа. Жизнь.
Я отключилась. Посмотрела на телефон. Он перезвонил. Я сбросила. Написала сообщение: «По вопросам встреч с дочерью пиши. Я отвечу».
Выключила звук, убрала телефон в карман.
— Мама, я готова! — Катя влетела в комнату, уже одетая, с бантом в волосах.
— Какая ты красивая. — Улыбнулась я. — Пошли, зайка.
Мы вышли из дома. У подъезда я остановилась на секунду, посмотрела наверх, на наше новое окно на пятом этаже. Там уже висели занавески, которые я купила вчера. Лёгкие, белые, с мелким цветочком. Катины.
Я взяла дочку за руку, и мы пошли по утренней улице, по лужам, по листьям, по новой жизни. Солнце пробилось сквозь облака и осветило нам путь.
На остановке я заметила женщину с коляской. Она улыбнулась мне, кивнула. Я кивнула в ответ.
— Мам, а у нас теперь соседи есть? — спросила Катя.
— Есть. И пирог нам уже подарили.
— Здорово. А можно я потом пойду к ним в гости?
— Можно. — Я сжала её ладошку. — Всё можно. Теперь можно.