Вечером первого марта 1953 года охранник Пётр Лозгачёв стоял перед дверью в малую столовую Ближней дачи, прижимая к груди пакет с почтой из ЦК.
Руки у него подрагивали, Хозяин не подавал признаков жизни целый день, а входить без вызова было строжайше запрещено. Лозгачёв толкнул дверь и замер: Сталин лежал на полу без сознания, правая рука была приподнята, словно он пытался дотянуться до чего-то на столе.
А на столе стояла початая бутылка боржоми и стакан.
Эта бутылка потом исчезнет, и вот о ней, об этом исчезновении, а заодно о том, почему семидесятичетырёхлетний человек пролежал на полу, возможно, целые сутки без врачебной помощи, я и хочу сегодня рассказать.
Терпение, читатель. Здесь много странного.
Начну с последнего ужина. Вечером двадцать восьмого февраля, после просмотра кинофильма в Кремле, Сталин пригласил к себе на дачу четверых: Берию, Маленкова, Хрущёва и Булганина.
Из всего руководства только эта четвёрка приехала. Молотова со Сталиным к тому времени разделяла глухая стена, потому что жену Молотова, Полину Жемчужину, арестовали ещё в 1949-м, а сам он всё чаще ловил на себе тяжёлый хозяйский взгляд. Микоян тоже попал в опалу.
Ни тому, ни другому в ту ночь не позвонили. Застолье вышло негромким, пили молодое грузинское вино «маджари», почти безалкогольное (Сталин посмеивался, что это не вино, а сок), и, если верить мемуарам Хрущёва, беседовали ни о чём.
К четырём утра компания разъехалась. Сталин провожал их весело, отпускал шутки.
А потом случилось то, чего не случалось никогда. Начальник выездной охраны Иван Хрусталёв вышел к дежурным и объявил, что Хозяин велел всем ложиться, он тоже идёт спать и сегодня никого вызывать не станет.
Лозгачёв потом рассказывал, что за все годы его службы Сталин ни разу не произносил ничего подобного. Наоборот, обычно он испытывал охранников: спросит «Спать хочешь?» и уставится, будто проверяя, не ослабла ли хватка, а тут вдруг отпустил всех.
Охранники переглянулись, но приказ есть приказ.
Утром первого марта Хрусталёва сменил Михаил Старостин. Записи бывшего охранника Рыбина, который позже собрал показания сослуживцев, сохранили картину того дня.
Прошёл полдень, потом два, четыре часа дня. Сталин не вставал, не было никакого движения. Охрана сидела в служебном доме, соединённом с покоями Хозяина длинным коридором, и нервничала. Входить без вызова было нельзя, а вызова всё не было.
Около половины седьмого вечера в кабинете зажёгся свет. Охранники немного успокоились, раз свет горит, значит, Хозяин встал. Но время шло, а Сталин по-прежнему никого не звал. Лозгачёв уговаривал Старостина зайти и проведать. Старостин отказывался.
— Иди ты, ты старший, - говорил Лозгачёв.
Старостин покачал головой.
— Я боюсь.
— Ты боишься, а я, что ли, герой?
Около десяти вечера привезли почту из ЦК. Это был единственный законный повод открыть дверь, и Лозгачёв им воспользовался. Он вошёл и увидел то, что увидел:
Сталин на полу, газета «Правда» рядом, бутылка на столе. Хозяин был без сознания, лишь временами пытался что-то произнести неразборчиво.
Вот и подумайте, читатель: человеку семьдесят четыре года, он парализован, он на полу, с утра (а может, и с ночи) без помощи.
Что делает охрана? Правильно, звонит начальству. Первым на другом конце провода оказался Маленков. Маленков набрал Берию. Берия перезвонил уже на дачу и первое, что сказал: никому ни слова о состоянии Сталина.
На Ближнюю дачу они с Маленковым добрались только к трём ночи. К тому времени Сталина уже кое-как перенесли на диван. Берия окинул его взглядом и обернулся к охране.
— Зачем переполох устроили? - рявкнул он на Лозгачёва. - Товарищ Сталин просто уснул. Не тревожить и нас больше не дёргать!
Развернулся и уехал. Ни один врач так и не был вызван.
Я прошу обратить внимание на то, что четверо руководителей государства знали, что Сталин лежит без сознания на полу. Все четверо прекрасно помнили, что ему семьдесят четыре, что у него давно больное сердце и сосуды.
И ни один из них не набрал номер «скорой».
Медики прибыли лишь утром второго марта, около семи часов. От момента, когда Лозгачёв обнаружил Сталина на полу, прошло больше восьми часов, а если паралич случился утром первого марта, то все сутки.
Консилиум врачей, а это были терапевт Лукомский, невропатолог Конвалов, академик Мясников и другие, стал лечить инсульт. Официальный диагноз говорил про обширное кровоизлияние в левом полушарии мозга на фоне хронической гипертонии и атеросклероза.
Три дня врачи боролись за жизнь Сталина. Вечером пятого марта, без десяти минут десять, борьба закончилась.
Дочь Сталина Светлана Аллилуева описала то, что произошло дальше, в одном абзаце, который стоит десятка мемуаров. Едва Сталин испустил последний вздох, Берия рванулся из комнаты первым и уже из коридора раздался его голос, громкий, почти ликующий:
«Хрусталёв, машину!»
На этом, казалось бы, история закончилась, но у неё появилось продолжение спустя восемь месяцев, и связано оно с тремя бутылками минеральной воды.
Историк Николай Добрюха (он же Николай Над), работая в архивах, обнаружил занятный документ. Восьмого ноября 1953 года Музей Ленина выписал доверенность за номером 000238 на получение из Санитарного управления Кремля предметов обстановки для нового Музея Сталина.
Среди прочего были лекарства и три бутылки из-под минеральной воды, которые стояли на даче в день смерти вождя. Когда девятого ноября подписывали акт приёмки, бутылок оказалось только две: нарзан и боржоми. Куда подевалась третья, в документах ни слова. Ни рапорта, ни описи, ни пояснительной записки. Была и исчезла.
В книге «Как убивали Сталина» Добрюха формулирует вопрос, на который по сей день никто не дал вразумительного ответа: что случилось с третьей бутылкой и что мог бы показать её химический анализ?
Вопрос не праздный, и вот почему.
Добрюха провёл годы, разбирая рукописный журнал врачебных наблюдений за умирающим Сталиным (со второго по пятое марта), а также черновые протоколы медперсонала и лабораторные данные. Итог этой работы звучит жутковато, потому что по его убеждению, документы однозначно указывают на присутствие отравляющего вещества в организме вождя.
Что конкретно насторожило исследователя?
Кровь, взятая второго марта, показала уровень протромбина в 107% при вязкости 4,5. Повторный анализ пятого марта дал лейкоциты 21 000 при норме от пяти до восьми тысяч. Лимфоциты упали до 4,5% вместо нормальных 22–30%, а моноциты подскочили до 10,5% (норма 4–8%). Всё это, по оценке современных токсикологов, говорило о том, что организм распознал чужеродные токсины и пытался с ними бороться.
К пятому марта было уже поздно.
Токсиколог Остапенко, к которому обратился Добрюха, высказал предположение прямо:
«Судя по всему, имела место передозировка дикумарина».
Этот препарат (впоследствии его перестали применять из-за трудно контролируемой дозировки) при передозировке вызывает тяжёлые внутренние кровотечения и поражение сосудов, и именно это наблюдалось у Сталина: желудочное кровотечение пятого марта, поражение сосудов головного мозга и внутренних органов.
Главный судмедэксперт Москвы В. В. Жаров подтвердил, что характер внутренних кровотечений свидетельствует в пользу отравления.
Бывший председатель КГБ Владимир Крючков, ознакомившись с материалами Добрюхи незадолго до конца своей жизни, отозвался коротко:
«Сильный материал. Убедительный. Впервые мы имеем дело с исследованием подлинных документов, а не с набором воспоминаний и слухов».
Но кто мог это сделать? И куда всё-таки делась третья бутылка?
Тут надо вспомнить о Хрусталёве, который и передал охране небывалый приказ «ложитесь спать».
Хрусталёв был, как считают многие исследователи, «человеком Берии». После ареста генерала Власика в декабре 1952 года охрана Сталина была реорганизована, и Хрусталёв остался одним из ключевых офицеров, непосредственно отвечавших за безопасность Хозяина.
А в распоряжении аппарата МГБ находилась печально знаменитая «Лаборатория Х» (я писал про неё на своем канале) под руководством полковника Григория Майрановского.
Четырнадцать лет этот человек разрабатывал яды, которые действовали быстро и не оставляли следов при вскрытии. Испытывал их на заключённых. Лаборатория была строго засекречена, но она существовала и работала.
Версия Александра Костина, автора книги «Убийство Сталина», звучит так:
Хрусталёв по поручению Берии подмешал яд в бутылку с минеральной водой, стоявшую на столе. Яд действовал не мгновенно, и именно поэтому Хрусталёв отправил охрану спать, чтобы никто не помешал.
Третью бутылку, по мнению Добрюхи, изъяли позднее, когда сообразили, что в ней может содержаться улика.
Есть, правда, одна загвоздка (и умолчать о ней было бы нечестно): пропажа третьей бутылки из описи случилась в ноябре, уже после ареста Берии. Берию взяли двадцать шестого июня. Значит, кто-то продолжал заметать следы и без него, а может, бутылку изъяли те, кто хотел скрыть улики уже от самого Берии?
О мотивах «четвёрки» написаны десятки книг. Скажу только об одном, о чём говорят реже. Анатолий Лукьянов, последний председатель Верховного Совета Советского Союза и человек, десятилетиями имевший доступ к партийным архивам, обнародовал подробность, после которой картина складывается совсем по-другому.
Оказывается, буквально за считанные дни до гибели Сталина в аппарате ЦК родился проект постановления:
снять Сталина с поста Председателя Совмина и поставить на его место Пантелеймона Пономаренко.
Большинство членов высшего руководства поставили свои визы, а четверо отказались.
Берия, Маленков, Хрущёв и Булганин.
Именно они сидели за столом на Ближней даче в последнюю ночь февраля.
Для «старой гвардии» назначение Пономаренко означало конец карьер. Этот инженер по образованию, много лет возглавлявший Белоруссию, с тяжёлым характером и давними счётами с Хрущёвым, заняв высший пост исполнительной власти при живом Сталине, перекрывал им все пути наверх.
Бенедиктов, много лет руководивший советским сельским хозяйством, рассказывал о том же: проект о Пономаренко уже собрал подписи большинства членов Президиума, и лишь смерть Сталина остановила его утверждение.
За два часа до того, как Сталина не стало, его наследники уже делили посты. Расширенный Президиум из двадцати пяти полноправных членов и одиннадцати кандидатов (детище Сталина, его ставка на молодых и образованных) отменили.
Пономаренко получил спешно придуманную должность министра культуры, потом его отправили в Казахстан, оттуда послом в Польшу, затем в Индию, затем в Голландию.
С глаз долой.
А что Хрусталёв?
Ключевой свидетель, последний человек, видевший Сталина здоровым, скончался через месяц после похорон. Сослуживец Юрий Соловьёв рассказывал Добрюхе:
«Десять дней отсидел, вышел и через десять дней его не стало».
Внучка Хрусталёва говорила проще:
«Дед резко запил, и сердце не выдержало».
Ему было сорок семь лет.
Молотов, старый соратник вождя, которого на тот последний ужин не позвали, рассказал писателю Феликсу Чуеву интересный эпизод.
Первого мая пятьдесят третьего, на трибуне Мавзолея, Берия повернулся к нему и произнёс так, чтобы слышали стоявшие рядом Хрущёв и Маленков:
«Я всех вас спас. Я убрал его очень вовремя».
Было ли это правдой или хвастовством? По словам Молотова, переданным Чуеву, он добавлял осторожно:
«Хрущёв вряд ли помог, он мог догадываться. Маленков знает больше...»
Сын Сталина Василий оказался единственным, кто говорил об этом открыто. Он метался по Москве, пытался попасть в китайское посольство, рвался к иностранным журналистам. В апреле пятьдесят третьего его арестовали.
Скептики возражают:
Сталину было семьдесят четыре, он страдал гипертонией, злоупотреблял минералкой с высоким содержанием натрия (а соль гипертоникам противопоказана), эффективных лекарств от давления в те годы практически не было. Инсульт в таком возрасте и при таком образе жизни мог случиться безо всякого яда.
И это тоже правда.
Вот и вся история, читатель.
Три бутылки минеральной воды, из которых до музея добрались только две. Больше восьми часов без врача после обнаружения, а если считать от удара, то возможно, все сутки.
Охрана, которой приказали спать, и соратники, которые не вызвали «скорую». А ключевой свидетель не прожил и месяца после похорон вождя.
Добрюха ссылается на неподтверждённые слова некоего чиновника, что архивные материалы, связанные со смертью Сталина, будут открыты спустя семьдесят пять лет, то есть не раньше 2028 года.
Ждать осталось два года. Другой вопрос, найдётся ли в тех бумагах хоть строчка о третьей бутылке, или она давно растворилась в архивной пыли, как растворяются в этой стране неудобные улики, когда за их исчезновение отвечают люди, которым есть что скрывать.