Я возвращалась из магазина с пакетом молока и буханкой хлеба. День выдался тяжёлый: с утра стирала, потом укладывала малыша, а он капризничал, не спал. Димка снова задержался на работе, хотя обещал прийти пораньше и помочь с ужином. Я уже привыкла, честно говоря. Но сегодня хотелось просто тишины.
Калитка была приоткрыта. Я удивилась: обычно мы закрываем, чтобы соседские куры не заходили. Толкнула плечом, поднялась по ступенькам крыльца и замерла.
У входа в дом стояла свекровь.
Инна Сергеевна всегда появлялась неожиданно, будто знала, что именно в этот момент я меньше всего готова её видеть. На ней был выходной плащ, волосы уложены в высокую причёску, на шее бусы. В руках она держала большую картонную коробку, перевязанную бечёвкой.
— А вот и наша трудяга, — пропела она, окидывая меня взглядом с головы до ног. — Всё бегаешь, всё хлопочешь. А я, между прочим, тебя уже полчаса жду. Ноги затекли.
— Здравствуйте, Инна Сергеевна, — ответила я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Что-то случилось? Димы нет дома.
— Я знаю, что нет. Я к тебе пришла. — Она шагнула ко мне, и коробка качнулась в её руках. — Вот, держи. Это тебе. Мой подарочек.
Я растерялась. Свекровь никогда ничего мне не дарила. Ни на день рождения, ни на Восьмое марта. Максимум — совала пакет с картошкой с их огорода, и то с комментарием: «Хоть это умеешь чистить?». А тут коробка, да ещё перевязана.
— Спасибо, — пробормотала я, принимая груз. Коробка оказалась лёгкой. — А что там?
— Открой, не стесняйся. — Инна Сергеевна сложила руки на груди и смотрела на меня с таким выражением, будто готовилась насладиться спектаклем.
Я поставила пакет на землю, развязала бечёвку. В коробке лежали цветы. Искусственные. Ярко-розовые пионы с неестественно зелёными листьями, присыпанные блёстками. Такие обычно возят на кладбище — они не вянут годами. От них пахло едкой пластмассой и пылью.
— Красивые, правда? — Голос свекрови сочился ехидством. — Дорогие, между прочим. Из самого города везла. Думаю, пусть стоят в доме, радуют глаз. А то у вас тут, кроме грязных пелёнок, и посмотреть не на что.
У меня перехватило дыхание. Я подняла глаза на неё.
— Инна Сергеевна, зачем вы это сделали?
— Как зачем? — она изобразила удивление. — Хочу, чтобы невестка моя красоту вокруг видела. А то настоящих цветов ты от своего мужа, похоже, не дождёшься. — Она усмехнулась. — Да и вообще, тебе такие практичнее. Живые завянут, а эти — на века. Чтобы привыкала, раз на настоящие заработать не можешь.
Последние слова хлестнули как пощёчина. Я знала, что свекровь считает меня дармоедкой: Димка работает инженером, а я сижу в декрете, да ещё и подрабатываю на дому шитьём на заказ, но для неё это не деньги. Она всегда подчёркивала, что дом строили её родители, что она вкладывала в ремонт, и поэтому мы должны быть ей благодарны.
— Мне не нужны такие подарки, — сказала я как можно твёрже и протянула коробку обратно. — Заберите.
— Ой, смотрите-ка, какие мы гордые! — Свекровь отступила на шаг, будто я предлагала ей бомбу. — Нет уж, дорогая, это тебе. Я несла, не спину гнула. Будешь теперь любоваться. А хочешь — на могилку своей матери отвези, ей как раз пригодится.
У меня внутри всё оборвалось. Мама умерла пять лет назад, и свекровь знала, что я тяжело переживаю эту потерю.
— Как вы смеете? — голос дрогнул. — Уходите.
— А то что? — Инна Сергеевна подбоченилась. — Выгонишь? Дом-то, между прочим, не твой. Я здесь кафель в ванной своими руками выбирала, я плитку на дорожке клала. Ты здесь кто? Квартирантка. Пришла, ноги свесила и радуешься, что моего сына охмурила.
Я сжала губы, чтобы не разреветься. В этот момент за спиной скрипнула дверь. На крыльцо вышел Димка. Он был дома? Я обернулась. На нём были домашние штаны и футболка, волосы взлохмачены, видимо, спал после смены. Он смотрел на нас сонно, пытаясь понять, что происходит.
— Мам? Ален? Чего шумите?
Свекровь моментально изменилась в лице. Глаза стали влажными, голос задрожал.
— Димочка, сынок, иди сюда! Посмотри, что твоя жена вытворяет. Я ей подарок принесла, цветы красивые, за свои кровные купила, а она мне в лицо тычет, выгнать хочет. Совсем я тут чужая стала!
Димка перевёл взгляд на меня, потом на коробку, которую я всё ещё держала в руках.
— Ален, ну зачем ты? Мама же хотела как лучше.
— Лучше? — я чуть не задохнулась от возмущения. — Она оскорбляет меня, говорит про мою маму...
— Да ничего я такого не говорила! — перебила свекровь. — Я просто пошутила, а она сразу в бутылку лезет. Ты, Дима, посмотри на неё: нервная, истеричка, ребёнку такой характер передастся.
— Мам, успокойся. — Димка подошёл к матери, обнял её за плечи. Потом взглянул на цветы. — И правда, Ален, цветы дорогие, могли бы в дом поставить. Чего тебе жалко?
Я смотрела на мужа и не верила своим ушам. Он видел, как его мать унижает меня, и всё равно принимал её сторону. Как всегда.
— Пусть она заберёт их, — выдавила я. — Мне не нужны кладбищенские цветы в доме.
— Кладбищенские?! — Свекровь всплеснула руками. — Да я их в магазине в центре купила, это последний писк моды! А ты... — Она вдруг замолчала, прищурилась и сказала тихо, почти ласково: — Ладно, Димочка, не будем ссориться. Я пойду. А ты проводи меня до калитки, мне тебе сказать кое-что надо.
Димка послушно пошёл за ней. Я осталась стоять у крыльца с коробкой в руках. Цветы пахли дешёвым пластиком. Я поставила коробку на лавку и присела на ступеньку. Ноги не держали.
До меня долетали обрывки разговора у калитки. Свекровь что-то быстро говорила, Димка молчал. Потом она повысила голос, и ветер донёс слова:
— ...всё равно эту выдворю. У меня уже есть кандидатура посправедливее, чем эта нищенка. И квартира в городе у той есть.
Я замерла. Димка что-то ответил неразборчиво, свекровь хлопнула калиткой. Через минуту муж вернулся, прошёл мимо меня, не глядя, и скрылся в доме.
Я сидела на ступеньках, смотрела на розовые пионы в коробке и чувствовала, как внутри закипает холодная злость. «Кандидатура. Квартира в городе». Значит, она уже подыскивает сыну новую жену. И Димка? Он промолчал. Не заступился. Даже не сказал ей, чтобы она замолчала.
В доме заплакал ребёнок. Я встала, вошла внутрь. Димка уже включил телевизор на диване и делал вид, что ничего не случилось. Я прошла в детскую, взяла на руки проснувшегося сына, прижала к себе и долго стояла у окна, глядя, как за забором темнеет вечернее небо.
Коробка с цветами так и осталась на лавке. Я не стала её заносить. И не заметила, что из-за угла соседского дома за мной наблюдает тётя Клава — она вышла покормить кур и видела всю сцену от начала до конца. Но тогда мне было не до того.
Вечером того же дня Димка сказал, что ему нужно съездить к матери.
Он долго копался в шкафу, искал какие-то инструменты, хотя я точно знала, что никаких инструментов у свекрови нет и никогда не было. Я сидела на кухне, кормила сына пюре и делала вид, что читаю ленту новостей в телефоне. На самом деле я следила за каждым движением мужа.
Ты надолго? спросила я, когда он уже обувался в прихожей.
Не знаю. Мама сказала, там проводка в коридоре барахлит, надо посмотреть. Она же одна, сама не справится.
Я хотела сказать, что проводка у неё новая, они с Димкой сами три года назад делали ремонт в её квартире. Хотела напомнить про те слова, которые услышала у калитки: кандидатура, квартира в городе. Но посмотрела на его ссутуленную спину и промолчала.
Ну давай, съезди, ответила я ровно. Только ребенка мне не с кем оставить, если что. Я сама сегодня уже никуда не выйду.
Димка кивнул, чмокнул воздух в сторону детской и вышел. Дверь щёлкнула замком. Я ещё минуту сидела неподвижно, потом встала, подошла к окну и увидела, как его машина отъезжает от калитки. За рулём он даже не обернулся.
Сын загулил, требуя внимания. Я взяла его на руки, включила мультики, но в голове крутилось одно: кандидатура. Это слово засело занозой. Инна Сергеевна не из тех, кто бросает слова на ветер. Если она сказала, значит, уже придумала план.
Я промучилась два часа. Уложила ребёнка, убрала на кухне, села за шитьё — надо было доделать заказ к завтрашнему дню. Но строчка съезжала, иголка колола пальцы. В половине десятого я не выдержала.
Соседка тётя Клава ещё не спала. У неё всегда горел свет на кухне до полуночи. Я накинула кофту, перебежала через дорогу и постучала в дверь.
Ой, Алёнушка, что случилось? засуетилась она, впуская меня в прихожую. Лицо у неё было любопытное, но доброе. Чай будешь?
Тёть Клав, выручайте, сказала я, стараясь не разрыдаться прямо сейчас. Мне отойти надо срочно. Сын спит, я на полчаса, максимум на час. Посидите с ним? Если проснётся, просто покачайте, он соску во рту найдёт и уснёт.
Тётя Клава глянула на меня внимательно, поджала губы.
К мужу собралась? спросила она напрямую. Я аж вздрогнула. Я ж видела, как он вечером умчал. И мать твоя свекровь сегодня днём мимо проходила, аж светилась вся. Не к добру это.
Я молча кивнула.
Иди, конечно, махнула она рукой. Я посторожу. Только ты это... аккуратнее там. Не скандаль, толку не будет. Ты своё тихо делай.
Я чмокнула её в щёку и побежала к остановке. Своей машины у меня не было, права остались ещё с девичества, но Димка говорил, что я отвыкла и вообще незачем. Пришлось ловить такси.
Дорога до дома свекрови заняла минут двадцать. Я сидела на заднем сиденье, сжимала в кармане телефон и смотрела на мелькающие фонари. В груди колотилось сердце, в висках стучало. Я понимала, что, возможно, лезу не в своё дело, но остановиться уже не могла.
Машина остановилась у знакомого забора. Я расплатилась, вышла. В окнах горел свет, за шторами мелькали тени. Было слышно, как играет негромкая музыка. Я толкнула калитку незаперто, как всегда. Прошла по дорожке мимо маминых георгинов, которые свекровь ругала за то, что они загораживают свет её помидорам.
Окно на кухне было открыто. И я услышала голоса.
Сначала голос свекрови сладкий, почти мурлыкающий:
Лерочка, ты попробуй этот пирог, я по особому рецепту пекла, для дорогих гостей.
Потом женский смех, молодой, звонкий. Чужой.
Дима, а вы всегда такой серьёзный? спросил этот голос.
Димка что-то ответил, но слов я не разобрала.
Я замерла под окном, как воровка. Сердце ухало где-то в горле.
Потом заговорила сестра свекрови, тётя Нина, которая вечно поддакивала во всём:
А правда, Лерочка, говорят, у вас квартира в центре? Трёшка?
Да, ответила девушка. Родители оставили. Я сейчас думаю, может, продать или сдавать пока. Одной так много.
Ой, не продавай, замахала руками свекровь я даже представила, как она машет. Сдавай, это ж доход! А с Димочкой мы бы вам помогли ремонт сделать, он у меня мастер, золотые руки. Ты посмотри, какой он у меня красавец, заботливый.
Я стояла под окном и холодела. Они обсуждают моего мужа и какую-то девушку с квартирой, как будто я уже умерла или меня никогда не существовало.
Ладно, подружки, послышался голос свекрови, а давайте-ка я вам план покажу, что мы с Димочкой задумали. Дима, принеси-ка из спальни папку, в шкафу на полке лежит.
Я слышала, как скрипнул стул, как Димка прошагал в комнату. Потом снова голоса.
Смотрите, говорила свекровь. Вот это их дом, Алёнкин то есть, ну, где они сейчас живут. Я тут всё промерила, когда в прошлый раз приезжала. Здесь у них веранда, тут кухня. А мы вот тут, где детская, перегородку уберём, сделаем большую спальню для вас с Лерочкой.
Я зажала рот рукой. Они перекраивают мой дом. Мой дом, где я провожу дни и ночи, где спит мой сын.
А здесь, продолжала свекровь, здесь мы Лерочке детскую обустроим, когда вы ребёночка заведёте. Красота будет!
Тётя Нина захихикала:
Инна, ты как архитектор прямо!
А что? гордо ответила свекровь. Я мать, я за счастье сына отвечаю. Пусть с этой... которая ему на шею села, разбирается. А Лерочка девушка серьёзная, с квартирой, с достатком. Не то что та, которая из декрета вылезти не может.
Дальше я не слушала. Я рванула дверь и влетела в прихожую. Скинула туфли, прошла на кухню. Они сидели за столом: свекровь, её сестра тётя Нина, Димка и какая-то молодая девушка с длинными светлыми волосами. На столе стоял чай, пирог, а перед свекровью лежала развёрнутая бумага план моего дома с пометками.
Все замерли.
Первой опомнилась свекровь. Она даже не побледнела, наоборот, щёки у неё вспыхнули румянцем.
А это что за явление? процедила она. Я, кажется, дверь закрывала. Или у нас теперь заведено без спроса в гости ходить?
Я смотрела на Димку. Он сидел красный, как рак, и не поднимал глаз.
Дим, сказала я тихо. Что это? Кто это?
Он молчал. Девушка Лера смотрела на меня с таким выражением, будто перед ней больная. С жалостью и лёгким любопытством.
Алёна, ты чего приехала? спросил наконец Димка, не глядя на меня. Я же сказал, у мамы дела.
Какие дела? я кивнула на план. Это дела? Вы мой дом делите, да? При живых хозяевах?
Твой дом? взвизгнула свекровь, вскакивая. Да кто ты такая, чтобы дом называть своим? Я его строила, я в него душу вложила! А ты пришла и решила, что всё тебе принадлежит?
Инна Сергеевна, это же вы сейчас перегородки рисуете в комнате, где мой сын спит, сказала я, чувствуя, как голос срывается в хрип. Где ваш внук. Вы понимаете?
Внук внуком, а жить вы тут не будете, отрезала свекровь. Дима уже большой мальчик, сам решит, с кем ему жить.
Я перевела взгляд на мужа. Он смотрел в стол.
Дим, скажи ей. Скажи, что это наш дом. Что мы семья. Что эту... эту девушку ты видишь впервые.
Димка поднял голову. Глаза у него были затравленные, но голос прозвучал твёрдо:
Ален, поехали домой. Не позорься.
Я задохнулась. Из горла вырвался смех, похожий на всхлип.
Я позорюсь? Я?
Лера вдруг поднялась из-за стола, оправила юбку.
Инна Сергеевна, я, наверное, пойду, сказала она тихо. Неудобно как-то получилось.
Сиди, Лерочка, рявкнула свекровь. Никуда не уходи. Это не тебе должно быть неудобно, а кое-кому другому.
Лера всё же сделала шаг к выходу, проходя мимо меня, бросила короткий взгляд, полный той самой жалости, от которой хотелось провалиться сквозь землю. Потом выскользнула в прихожую, и через минуту хлопнула входная дверь.
Ну что, довольна? набросилась на меня свекровь. Испортила вечер, выгнала хорошего человека! Ты хоть знаешь, сколько я сил потратила, чтобы её с Димой познакомить? Она же образованная, с квартирой, с родителями приличными, а не то что...
Замолчите, сказала я.
Что?! она выпучила глаза.
Я сказала, замолчите. Я повернулась к Димке. Ты пойдёшь со мной или останешься тут обсуждать, как перекроить детскую нашего сына под чужую тётку?
Димка встал, отодвинул стул. Лицо у него было серое.
Мам, я потом заеду, буркнул он.
Сынок, не смей! закричала свекровь. Ты с ней пойдёшь? К этой истеричке? Она же тебя из-под венца вытащила, ты мне сам рассказывал, что сомневался!
Я не слушала. Я вышла в прихожую, обулась и пошла к калитке. За спиной слышались крики свекрови и невнятное бормотание Димки. Через минуту он догнал меня.
Ален, подожди.
Я остановилась, но не обернулась.
Ты чего устроила? спросил он устало. Зачем приехала? Я же просил дома сидеть.
Чтобы узнать, как мою жизнь при живом муже перекраивают, ответила я.
Никто ничего не перекраивает. Мама просто размечталась. Ты же знаешь, у неё фантазия богатая.
А Лера? спросила я, глядя ему в глаза. Кто она?
Дочка маминой знакомой. Зашли на чай, случайно. Ничего серьёзного.
Я смотрела на него и видела, что он врёт. Не про то, что случайно, а про то, что сам этого не хочет. Он хочет, чтобы всё было как раньше, чтобы мама была довольна, а я не скандалила.
Поехали домой, повторил он.
Мы сели в машину. Всю дорогу молчали. Дома я сразу прошла в детскую, прилегла рядом с сыном и долго смотрела, как он спит, посапывая во сне. А в голове крутились картинки: план дома с перечёркнутой детской, Лера с её жалостливым взглядом, свекровь, рисующая чужое счастье на бумаге.
Утром я проснулась от того, что входная дверь хлопнула. Выглянула в окно Димка садился в машину. На заднем сиденье стояла спортивная сумка. Моя сумка, в которой он возил вещи в тренажёрный зал.
Я выбежала на крыльцо.
Дим, ты куда?
Он даже не обернулся, завёл двигатель.
Дима!
Машина тронулась. Я побежала за ней босиком по холодной траве, но она уже выезжала с улицы. На углу Димка остановился, опустил стекло. Я подбежала, запыхавшись.
Ты что делаешь? Вернись!
Он посмотрел на меня усталыми глазами. Под глазами залегли тени, видно, тоже не спал.
Ален, я поживу у мамы, сказал он. Ты неадекватная, честно. Врываешься, скандалишь, людей выгоняешь. Лера просто друг семьи, ничего такого не было. Тебе надо остыть. Не звони мне пока.
Дима, пожалуйста...
Он поднял стекло и уехал. Я осталась стоять посреди дороги босиком. Из-за забора выглядывала тётя Клава, качала головой, но подходить не стала. Я развернулась и пошла в дом. Ноги стыли, подошвы саднили от мелких камешков.
Дома было тихо. Сын ещё спал. Я села на пол в коридоре, обхватила колени руками и заплакала. Впервые за долгое время по-настоящему, навзрыд, не стесняясь.
Коробка с искусственными цветами так и стояла на лавке у крыльца. За ночь они покрылись росой, и блёстки на лепестках тускло поблёскивали на утреннем солнце.
Прошла неделя.
Неделя, которая растянулась в бесконечность. Димка не звонил. Я сама набирала его номер в первый день раз пять, потом перестала. Сначала от гордости, потом от бессилия. Телефон молчал. Ни смс, ни сообщений в мессенджерах. Как будто человека и не было в моей жизни.
Я старалась не думать. Днём было легче: сын требовал внимания, еды, прогулок. Я вставала в семь, кормила, умывала, гуляла во дворе, потом обед, сон, снова игры, купание. К вечеру я валилась с ног, но стоило лечь в постель, как в голову лезли мысли. Пустая половина кровати. Тишина. И этот дурацкий вопрос: что теперь делать?
Деньги таяли. Я открыла приложение банка и пересчитала остаток. Пять тысяч двести рублей. На карте Димки была моя, но я не знала паролей, а просить было бесполезно. Заказ по шитью я сдала ещё в понедельник, получила три тысячи, но их хватило только на молоко, смесь и пару пачек памперсов. На пятницу я записала ещё один заказ: перешить платье соседке с дачи. Сто рублей. Смешные деньги, но хоть что-то.
В среду у калитки появилась свекровь.
Я как раз вывешивала бельё во дворе. Увидела её фигуру в знакомом плаще и замерла. Она шла не спеша, с авоськой в руке, в которой лежали два яблока и пакет сока. Будто просто мимо проходила, решила заглянуть.
Алёна, дома? крикнула она ещё с дорожки. Голос сладкий, приторный.
Я промолчала. Продолжала вешать ползунки.
Она подошла ближе, встала напротив, разглядывая меня с головы до ног.
Что ж ты не здороваешься? Не учили родители старших уважать?
Я повесила последний носок, выпрямилась.
Здравствуйте, Инна Сергеевна. Зачем пришли?
Она усмехнулась, прошла мимо меня к крыльцу, уселась на лавочку, где всё ещё стояла та самая коробка с цветами. За неделю они выцвели на солнце, покрылись пылью, блёстки облезли.
А цветочки-то всё тут стоят, заметила она. Не занесла в дом? Не почтила подарок?
Я подошла ближе, встала напротив.
Вы к Диме? Его нет. И не будет, кажется.
Свекровь прищурилась.
А я к тебе, Алёнушка. К тебе. Соскучилась, невестка. Дай, думаю, проведаю, как вы тут, как внучек мой. Можно поглядеть на него?
Я внутренне сжалась. Пускать её в дом не хотелось, но и запрещать видеть внука я не имела права. Да и какой смысл? Всё равно зайдёт, если захочет.
Спит он, ответила я. Только что уснул, не будите.
Ну и ладно, посижу тут, на солнышке. Она откинулась на спинку лавки, довольно щурясь. А ты присядь, чего стоишь? Поговорим.
Я осталась стоять.
О чём нам говорить?
Свекровь вздохнула, покачала головой.
Какая же ты, Алёна, колючая. Я ж тебе добра желаю. Пришла мириться, можно сказать. Дима переживает, места себе не находит. А вы тут, я смотрю, не бедствуете. Бельё вон чистое, дитё ухоженное.
Я молчала, ждала продолжения.
Она помолчала, потом достала из кармана телефон, повертела в руках.
Ты бы, Алёна, прибралась в доме. А то захожу я, когда выхожу, а у вас на веранде бардак. Инструменты разбросаны, пол не метён. Не дело это.
Я похолодела.
Вы заходили в дом?
Ну а как же? Она подняла брови. Я ж хозяйка, имею право. Дверь-то незаперта была. Зашла, посмотрела, всё ли в порядке. А ты что, против?
Да, против. Это мой дом.
Твой? Она рассмеялась, но смех вышел злым. Документы покажи, где твоя фамилия вписана? Ты тут просто живёшь, пока Дима позволяет. А позволять он, может, скоро перестанет.
Я сжала кулаки. Ногти впились в ладони.
Выметайтесь, Инна Сергеевна. Сейчас же.
Она встала, поправила плащ.
И выместись. Но ты запомни: я ещё вернусь. И не одна. Мне план нужно сверить, где что переделывать. Ты же не думала, что я откажусь от своей идеи?
Она пошла к калитке, на ходу обернулась:
И внука я всё равно заберу, если ты психовать продолжишь. С такими матерями, как ты, детям жить нельзя. Нервная, истеричная. Я участковому скажу, он разберётся.
Калитка хлопнула. Я стояла посреди двора, глядя ей вслед. Руки тряслись. Забрать ребёнка? Она может? Имеет право?
Я зашла в дом, села за компьютер и начала гуглить. Семейный кодекс, права бабушек, лишение родительских прав. Чем больше читала, тем страшнее становилось. Формально, если она докажет, что я неадекватная, пью, бью ребёнка, могут назначить опеку. Но я не пила, не била. Соседи подтвердят. Наверное.
В дверь постучали. Я вздрогнула, подошла. На пороге стояла тётя Клава.
Алёна, я смотрю, свекровь твоя ушла, сказала она, заглядывая через плечо. Ты как? Ничего?
Заходите, тёть Клав, вздохнула я.
Она прошла на кухню, села на табуретку, оглядела меня.
Плохо выглядишь. Не ешь, не спишь?
Я махнула рукой.
Она говорит, внука заберёт. Имеет право?
Тётя Клава присвистнула.
Ох, и стерва. Не слушай ты её. Никто твоего ребёнка не заберёт, если ты мать нормальная. Но документы на дом, Алёна, подготовь. Чует моё сердце, беда будет. Она просто так не отстанет.
Какие документы?
Свидетельство о собственности. Кто вписан? Ты? Дима? Свекровь?
Я задумалась. Дом строили родители Димки, да. Но после свадьбы мы делали ремонт, вкладывали деньги. Я не знала, как это всё оформлено. Вроде бы Димка говорил, что дом на нём. А свекровь прописана? Кажется, да. Она приезжала лет пять назад, делала регистрацию, чтобы на работе премию дали за местных. Я тогда не придала значения.
Надо смотреть документы, твёрдо сказала тётя Клава. Найди их сегодня же. И если что, я свидетель. Я видела, как она в дом без спроса лазила. Это незаконно, между прочим.
Я кивнула. После ухода тёти Клавы я открыла шкаф в спальне, где Димка хранил все бумаги. Папки, квитанции, старые чеки. Я перерыла всё. Свидетельство о собственности нашлось на самом дне. Я развернула его, пробежала глазами строчки.
Собственник: Дмитрий Сергеевич Соколов. Основание: договор дарения от Соколовой Инны Сергеевны.
Дом подарен Димке его матерью три года назад, за год до нашей свадьбы. А она прописана. Имеет регистрацию. Я выдохнула. Значит, права голоса у меня почти нет. Если она захочет вселиться, прописка у неё есть. И Димка, судя по всему, будет на её стороне.
Я сидела на полу, держа в руках бумагу, и понимала, что мой мир рушится окончательно.
Вечером позвонила заказчица, сказала, что платье перешивать не надо, она передумала. Сто рублей я не получила. В кошельке оставалось три тысячи. До получки Димки, если он вообще собирался давать деньги, было ещё две недели.
Ночью я не спала. Лежала, смотрела в потолок, слушала дыхание сына. Мысли метались: деньги, дом, свекровь, Димка. Как жить дальше? Куда идти? К кому?
В пятницу я решилась. Набрала номер мужа. Долгие гудки, потом сброс. Ещё раз. Снова сброс. Я написала смс: «Дима, нужны деньги. Ребёнку на смесь и памперсы. Ответь, пожалуйста».
Через час пришёл ответ: «У мамы заняты. Потом».
Я закрыла глаза. Потом. Когда это потом?
В субботу утром сын проснулся с температурой. Тридцать восемь и два. Я заметалась по дому, нашла детский нурофен, закапала. Температура спала, но к вечеру поднялась снова. Я не спала вторую ночь, сидела рядом, прикладывала холодное полотенце, меняла распашонки.
В воскресенье утром сыну стало легче. Я выдохнула, сварила себе кофе, села на крыльце. Солнце только вставало, птицы орали во всё горло. Тишина. Хорошая, спокойная.
Я почти поверила, что всё наладится.
А в понедельник приехала свекровь.
Я увидела её из окна. Она шла не одна, а с каким-то мужчиной в синей спецовке, с рулеткой в руках. Они остановились у забора, свекровь показывала на дом, на веранду, что-то объясняла. Мужчина кивал, записывал в блокнот.
Я выскочила на крыльцо.
Что вы делаете?
Свекровь обернулась, улыбнулась.
А, проснулась? Это замерщик. Будем окна менять на веранде. Я решила ремонт сделать, пока ты тут прохлаждаешься. А то смотреть противно.
Я спустилась с крыльца, подошла к калитке.
Никакого ремонта не будет. Уходите.
Свекровь скрестила руки на груди.
А ты мне запретишь? Я хозяйка. Дом мой, подаренный. Я имею право делать что хочу. Вот приедет участковый, я ему покажу документы. А ты, кстати, кто такая? Так, временная жиличка. Иди, иди в дом, не мешай работать.
Я стояла и смотрела на неё. В голове звенела пустота. Замерщик переминался с ноги на ногу, не зная, что делать.
Инна Сергеевна, начал он, может, в другой раз?
Никакого другого раза. Сегодня делай. Она сунула ему в руки ключ. Я в прошлый раз слепок сделала. Открывай, иди меряй.
Мужчина пожал плечами, отпер калитку и пошёл к веранде. Я рванула за ним, встала на пороге.
Не смейте заходить.
Алёна, отойди, приказала свекровь. Не позорься.
В этот момент на дороге показалась тётя Клава. Она бежала, махая руками.
А ну стоять! закричала она ещё издали. Инна, ты охренела совсем? Я полицию вызвала! Сейчас приедут, разберутся!
Свекровь побледнела, но с места не сдвинулась.
Клава, не лезь не в своё дело.
А я уже влезла. Я всё вижу. Ты в чужой дом ломишься, людей пугаешь. У тебя ордер есть? Решение суда? Нет? Тогда вали отсюда, пока не увезли.
Замерщик попятился, спрятал блокнот.
Инна Сергеевна, я в этом не участвую, сказал он и быстро зашагал прочь.
Свекровь проводила его взглядом, потом перевела глаза на меня. В них горела такая ненависть, что я невольно отступила на шаг.
Ничего, процедила она. Я ещё вернусь. И не с таким замерщиком. Вы у меня попляшете.
Она развернулась и пошла к своей машине, припаркованной у соседнего забора. Тётя Клава подошла ко мне, обняла за плечи.
Держись, Алёна. Я участковому позвоню сама, пусть на заметку возьмёт. А ты документы мои вчера нашла?
Нашла, кивнула я. Дом подарен Димке. А она прописана.
Плохо, вздохнула тётя Клава. Но не смертельно. Прописка не даёт права собственности. Она жить может, но распоряжаться без согласия Димы не имеет права. А Дима твой... ну, он хоть что-то говорит?
Я покачала головой.
Не звонит, денег не даёт. Сын болел, я одна.
Тётя Клава покачала головой.
Эх, Алёна. Крепись. Что-нибудь придумаем.
Она ушла, а я осталась стоять у калитки. Вечер опускался на землю быстро, сгущались сумерки. Я зашла в дом, покормила сына, уложила спать. Сама села на кухне, глядя в темноту за окном.
В одиннадцатом часу я услышала шум. Сначала подумала, что показалось. Но звук повторился: треск, звон стекла. Я вскочила, выбежала на крыльцо.
Веранда была разбита.
Стекла в окнах выбиты, на полу осколки, стул, который стоял у стены, валялся перевёрнутый, на стене зияла дыра от удара. А посреди этого разгрома стояла свекровь. В одной руке она сжимала обломок доски, в другой бутылку. От неё пахло перегаром.
Алёна! заорала она, увидев меня. Вот тебе мой подарочек! Получай, квартирантка!
Она размахнулась и швырнула бутылку в стену. Та разлетелась вдребезги, осколки брызнули в разные стороны.
Я закричала. Из дома донёсся плач сына. Я метнулась в детскую, схватила ребёнка на руки, прижала к себе. Он орал, захлёбываясь. А с веранды доносились грохот, мат, звон.
Беги к соседке! закричала я сама себе.
Выскочила на улицу, босиком, в одной ночнушке, прижимая к себе ребёнка. Перебежала дорогу, заколотила в дверь тёти Клавы.
Тётя Клава! Откройте! Помогите!
Дверь распахнулась. Тётя Клава, в халате, с бигуди на голове, вытаращила глаза.
Алёна, что случилось?
Там свекровь... веранду крушит... пьяная... ребёнок...
Я захлёбывалась словами. Сын орал в голос.
Заходи, заходи быстро! Тётя Клава втащила меня в прихожую. Сиди тут, никуда не выходи. Я полицию вызываю и участкового. Живо.
Она убежала в комнату звонить. Я стояла в прихожей, прижимая к себе ревущего сына, и слышала, как за стеной, у моего дома, продолжается этот кошмар. Грохот, крики, звон стекла.
Минуты тянулись бесконечно. Потом вдалеке послышался звук сирены. Сначала тихо, потом громче, громче. И вдруг всё стихло.
Я осторожно выглянула в окно. К моему забору подъезжала машина с мигалкой. Из неё вышли двое в форме. А за ними, откуда-то из темноты, уже бежали соседи, высыпали на улицу.
Я перевела дух и вышла на крыльцо тёти Клавы. Сын всё ещё плакал, но уже тише, уткнувшись мне в плечо. Я смотрела, как полицейские заходят во двор, как навстречу им выбегает свекровь с растрёпанными волосами, в разорванной кофте.
Она что-то кричала, размахивала руками, показывала на дом, потом на меня. Один из полицейских взял её за локоть, что-то сказал. Она рванулась, заорала громче.
Я спустилась с крыльца и пошла к своему дому. Босиком, по холодной земле, прижимая к себе ребёнка. Люди расступались передо мной. Кто-то ахал, кто-то качал головой. А я шла и смотрела на разбитую веранду, на осколки стекла, на перевёрнутую мебель и на свекровь, которая вдруг замерла, увидев меня, и заорала:
Это она! Это она меня ударила! Я защищалась! Она первая начала!
Полицейский перевёл взгляд на меня. На босую, в ночнушке, с ребёнком на руках.
Гражданка, кто из вас хозяйка? спросил он устало. Что здесь происходит?
Я стояла босиком на холодной земле, прижимая к себе ревущего сына, и смотрела на полицейского. Он был молодой, лет тридцати, с уставшими глазами и блокнотом в руках. Второй, постарше, уже подошёл к свекрови и что-то говорил ей, но она не слушала, продолжала орать и размахивать руками.
Я хозяйка, сказала я тихо. Меня Алёной зовут. А это... я кивнула в сторону веранды... это моя свекровь. Она ворвалась, всё разбила. Ребёнок проснулся, я еле успела выбежать.
Полицейский кивнул, что-то записал.
Трезвая? спросил он, глядя на меня.
Я трезвая, ответила я. А она пьяная. Видно же.
Он ещё раз оглядел меня с ног до головы: босые ноги в грязи, тонкая ночнушка, дрожащий ребёнок на руках. Что-то в его взгляде дрогнуло. Он обернулся к напарнику.
Сергеич, там бабка бухая, веранду разнесла. Тут ребёнок малой, мать босая. Вызывай вторую машину, пусть понятых собирают.
Сергеич кивнул, отошёл в сторону, заговорил по рации. А молодой подошёл ко мне ближе.
Вы бы в дом зашли, замёрзнете. И ребёнка простудите.
Я покачала головой.
Не могу. Она там. Я боюсь.
Понял, кивнул он. Тогда постойте тут, я быстро.
Он вернулся к свекрови. Та к тому моменту немного подуспокоилась, но при виде полицейского снова завелась:
Я мать! Я хозяйка! А эта... эта сноха неблагодарная меня выгнать хочет! Я подарок ей принесла, а она...
Гражданка, замолчите, перебил её Сергеич. Документы есть?
Какие документы? Я тут живу!
Прописка есть? Паспорт давайте.
Свекровь заметалась, полезла в карман плаща, вытащила паспорт, трясущимися руками протянула. Сергеич взял, посветил фонариком, перелистал.
Соколова Инна Сергеевна, прописана по этому адресу, прочитал он. Значит, вы здесь проживаете?
Да! Здесь! А она... свекровь ткнула пальцем в меня... она временно! Пришла и живёт!
Алёна, а вы кем приходитесь? крикнул он мне.
Жена его сына, ответила я. Мы в браке три года. Ребёнок общий.
Сергеич переглянулся с молодым.
Так, граждане, давайте разбираться. Инна Сергеевна, объясните, что случилось.
Свекровь открыла рот, но из него полился такой поток лжи, что я сначала опешила. Она рассказывала, как пришла проведать внука, как я на неё набросилась с кулаками, как она защищалась, а я в ответ начала крушить веранду и бить стёкла. Про бутылку и доску она скромно умолчала.
Я слушала и чувствовала, как внутри всё закипает. Сын на руках всхлипывал, засыпал от усталости. Я качала его, гладила по спинке и молчала.
Инна Сергеевна закончила, выдохнула и уставилась на полицейских с выражением оскорблённой невинности.
Сергеич повернулся ко мне.
А вы что скажете?
Я сделала глубокий вдох.
Она врёт. Я спала, услышала шум, выбежала. Она уже крушила веранду вот этой штукой. я кивнула на обломок доски, валявшийся среди осколков. У неё в руках была бутылка, она её в стену швырнула. Ребёнок проснулся от крика, я схватила его и побежала к соседке. Вон тётя Клава, она всё видела и полицию вызвала.
Я тётю Клаву? переспросил молодой.
Да, я! раздался голос из темноты.
Тётя Клава вышла вперёд, запахивая халат. За ней подтянулись ещё соседи: дядя Витя с третьего участка, вечно пьяный, но сейчас, кажется, трезвый, и баба Нина, которая вечно всё знала.
Я Клавдия Петровна, соседка, представилась тётя Клава. Я всё видела. Эта женщина, она кивнула на свекровь, пришла с бутылкой, шаталась. Я из окна смотрела, думала, может, пройдёт мимо. А она в калитку зашла и давай стекла бить. Я сразу 102 набрала. А Алёна с ребёнком ко мне прибежала, я её впустила. Она босая была, в ночнушке, ребёнок голосил. Какая она крушить будет, если она ребёнка тащила?
Свекровь дёрнулась, хотела что-то сказать, но Сергеич поднял руку.
Так, понятно. Свидетели есть. Инна Сергеенна, пройдёмте в машину, там разберёмся.
Куда? взвизгнула она. Я никуда не поеду! Я хозяйка! Я прописана! Вы не имеете права!
Имеем, гражданочка, имеем, устало ответил Сергеич. За мелкое хулиганство и повреждение чужого имущества. Пройдёмте, не шумите.
Молодой полицейский взял свекровь под локоть, но она вырвалась, рванула ко мне.
Это ты! заорала она, тряся кулаками. Ты ментов на меня натравила! Я тебе припомню! Я внука заберу, поняла? Ничего у тебя не будет!
Она сделала шаг ко мне, но Сергеич перехватил её, развернул и повёл к машине. Свекровь упиралась, кричала, ругалась. Соседи шушукались, качали головами.
Я стояла, не двигаясь. Сын на руках вздрогнул от крика, захныкал. Я прижала его крепче, закрыла ладонью его ушко, чтобы не слышал этого кошмара.
В машине свекровь затолкали на заднее сиденье. Сергеич захлопнул дверцу и подошёл ко мне.
Вы, Алёна, заявление писать будете? спросил он.
Я подняла на него глаза.
А нужно?
Желательно. Свидетели есть, факт повреждения имущества налицо. Она, конечно, ваша родственница, но раз такое дело...
Буду, сказала я твёрдо.
Он кивнул, достал бланк.
Диктуйте паспортные данные.
Я продиктовала. Руки тряслись, но я старалась говорить чётко. Сын заснул на плече, тяжело дышал во сне.
Пока я писала заявление, на дороге показались фары. Машина подъехала, остановилась у забора. Из неё выскочил Димка.
Я сразу его узнала по походке, по тому, как хлопнул дверцей. Он подбежал к полицейской машине, заглянул внутрь, потом рванул ко мне.
Что ты наделала? закричал он, подлетая. Ты мать в полицию сдала? Ты психованная совсем?
Я смотрела на него и не узнавала. Красный, злой, глаза бешеные. На мне и спящем ребёнке даже не взглянул толком.
Я ничего не делала, ответила я устало. Это она веранду разбила. Пришла пьяная, всё крушила. Я полицию вызвала, потому что испугалась за сына.
Врёшь! заорал он. Мать пьёт только по праздникам! Она б заботилась о нас, а ты...
Он не договорил. Подошёл Сергеич.
Молодой человек, успокойтесь. Ваша мать задержана за хулиганство. Если не верите, можете завтра в отделение прийти, разобраться. А сейчас не орите, ребёнка разбудите.
Димка дёрнулся, но сбавил тон.
Я заберу её, сказал он. Отпустите.
Не могу, покачал головой Сергеич. Составлен протокол, свидетели есть. Пусть проспится, завтра разберёмся.
Димка пнул ногой землю, выругался сквозь зубы. Потом повернулся ко мне.
Ты довольна? Мать в тюрьму засадить решила? Я на тебя в суд подам, поняла? За клевету!
Подавай, сказала я тихо.
Он опешил. Видимо, не ожидал такого ответа.
Что?
Подавай в суд, повторила я. У меня свидетели есть. И запись.
Запись? переспросил он.
Я вспомнила. Когда увидела свекровь во дворе в тот вечер, я сунула телефон в карман ночнушки и включила диктофон. Сама не знаю зачем. Интуиция, наверное. Или просто привычка всего бояться.
Да, запись, подтвердила я. Как она орала и крушила всё. И про внука говорила, что заберёт.
Димка побелел. Открыл рот, закрыл. Потом развернулся и пошёл к своей машине. Через минуту он уехал, даже не оглянувшись.
Я осталась стоять. Соседи расходились по домам, перешёптываясь. Тётя Клава подошла, взяла меня за локоть.
Пойдём, Алёна. Я тебя в дом отведу, чай горячий сделаю. А утром разберёмся.
Я послушно пошла за ней. В доме у тёти Клавы было тепло, пахло пирогами и сушёной мятой. Она уложила меня на диван, сына рядом, укрыла пледом.
Спи, сказала она. Утро вечера мудренее.
Я закрыла глаза и провалилась в сон без сновидений.
Утром меня разбудил стук в дверь. Тётя Клава уже встала, хлопотала на кухне. Я села на диване, сын ещё спал, раскинув ручки.
Кто там? крикнула тётя Клава.
Откройте, полиция, раздалось из-за двери.
Я вздрогнула, но тётя Клава уже открыла. На пороге стоял тот самый молодой полицейский, что был ночью, и с ним ещё один, незнакомый, в штатском.
Доброе утро, сказал молодой. Алёна здесь? Мы по вчерашнему делу.
Я вышла в прихожую, запахнув халат тёти Клавы, который она мне дала на ночь.
Я здесь.
Штатский представился:
Следователь Петренко. Нам нужно ваши показания уточнить и запись, о которой вы говорили, получить.
Я кивнула, пошла в комнату, взяла телефон. Диктофон был включён всю ночь, сел почти до нуля, но запись сохранилась. Я нашла файл, поставила на воспроизведение.
Из динамика понеслись крики, грохот, звон стекла. Голос свекрови: «Вот тебе мой подарочек! Получай, квартирантка!», потом плач ребёнка, мои шаги, хлопанье двери. Следователь слушал внимательно, кивал.
Хорошо, сказал он, когда запись кончилась. Этого достаточно. Инна Сергеевна пока в отделении, протрезвела, но всё отрицает. Говорит, что вы её спровоцировали, первая ударили, а она защищалась. Но запись и свидетели говорят об обратном.
Что мне теперь делать? спросила я.
Ждите повестки. Скорее всего, дело передадут в суд. Ущерб оцените, соберите чеки на восстановление. Если докажете размер, можете взыскать.
А она... её посадят?
Следователь покачал головой.
Вряд ли. Первое нарушение, не особо тяжкое. Штраф, возможно, обязательные работы. Но если она продолжит в том же духе, могут и построже наказать.
Он ушёл, оставив мне визитку. Тётя Клава налила чай, придвинула пирожки.
Ешь, сказала она. Силы нужны.
Я жевала пирожок и смотрела в окно. Солнце уже поднялось, светило ярко. На моём дворе валялись осколки стекла, перевёрнутый стул, обломки доски. И коробка с искусственными цветами. Она каким-то чудом уцелела, стояла на лавке, розовые пионы тускло поблёскивали на солнце.
Я допила чай, встала.
Пойду прибираться, сказала я тёте Клаве. Спасибо вам за всё.
Иди, иди, махнула она. Я за Ванькой пригляжу, если что.
Я пошла к своему дому. Под ногами хрустело стекло. Я вошла на веранду, оглядела разгром. Рамы кое-где треснули, стёкол почти не осталось, пол усыпан осколками. На стене темнело пятно от разбитой бутылки. Я вздохнула, пошла в сарай за веником и совком.
Убиралась я долго. Сначала смела крупные осколки, потом мелкие, потом мыла пол. Руки замёрзли, но я не останавливалась. Работа помогала не думать.
Часа через два я услышала шаги. Подняла голову. К калитке подходил участковый, тот самый, что был ночью, только уже без формы, в куртке.
Здравствуйте, сказал он. Я Валерий Петрович, ваш участковый. Решил зайти, проверить, как вы.
Я выпрямилась, вытерла руки о тряпку.
Здравствуйте. Спасибо, прибираюсь вот.
Он оглядел веранду, покачал головой.
Сильно она тут похозяйничала. Вы молодец, что вызвали. Многие терпят до последнего, а потом поздно.
Я молчала, не зная, что ответить.
Я к вам вот по какому делу, продолжил он. Инна Сергеевна сегодня утром написала заявление на вас. Говорит, вы её избили и клевещете.
У меня внутри всё оборвалось.
Что? Я её избила? Да она...
Тише, тише, поднял он руку. Я знаю. Свидетели есть, запись есть. Ничего у неё не выйдет. Но предупредить вас хочу: она не успокоится. Будет ходить, угрожать, может, ещё что придумает. Вы будьте осторожны. Дверь закрывайте, камеру повесьте, если можно. И соседей попросите приглядывать.
Я кивнула.
Спасибо. А что мне с Димкой делать? С мужем?
Участковый вздохнул.
Это уже не моя компетенция. Сами решайте. Но если что, заявление на него тоже можете написать. Если угрожает, если деньги не даёт на ребёнка. Алименты, знаете, никто не отменял.
Он ушёл, а я осталась стоять посреди разбитой веранды. Алименты. Я даже не думала об этом. В голове крутилось: Димка, свекровь, суд, развод. Слово развод прозвучало отчётливо, как будто кто-то сказал его вслух.
Я посмотрела на дом, на детскую коляску у крыльца, на коробку с цветами. И вдруг поняла: назад дороги нет. Я не хочу назад. Я хочу, чтобы этот кошмар кончился. Чтобы я и мой сын жили спокойно, без криков, без угроз, без свекрови, которая лезет в каждую щель.
Я достала телефон, нашла в контактах Димку. Написала сообщение: Приезжай завтра, поговорим. Надо решить, как дальше жить.
Ответ пришёл через минуту: Хорошо. Приеду.
Я убрала телефон и пошла в дом. Сын уже проснулся, тётя Клава поила его соком на своей кухне. Я забрала его, поблагодарила соседку и вернулась к себе.
Вечером я снова сидела на крыльце, смотрела, как заходит солнце. Сын играл в манеже, гулил, пытался встать. Я смотрела на него и думала: ради него я всё выдержу. Всё, что угодно.
За забором мелькнула тень. Я насторожилась, но это была просто кошка. Я выдохнула.
Ночь прошла спокойно.
Утро встретило меня серым небом и мелким дождём. Сын проснулся рано, капризничал, тёр глазки. Я сварила кашу, покормила, переодела и всё время поглядывала на телефон. Димка обещал приехать. Назначила на десять, а уже половина, а его нет.
Я вышла на крыльцо. Веранда после вчерашней уборки выглядела пугающе пустой. Стёкол не было, рамы зияли чёрными провалами. Я прибила на скорую руку кусок фанеры, который нашла в сарае, но ветер всё равно задувал, и на полу снова появились лужи. Холодно. Сыну здесь нельзя.
Я зашла в дом, укутала Ваньку потеплее, включила обогреватель. Деньги на счету за свет таяли, но что делать?
В одиннадцать за забором хлопнула дверца машины. Я выглянула в окно. Димка. Один. Вышел, захлопнул дверь, постоял, глядя на дом, потом медленно пошёл к калитке.
Я открыла дверь, вышла на крыльцо. Он остановился внизу, смотрел на меня снизу вверх. Под глазами тени, щёки небритые, куртка нараспашку.
Привет, сказал он.
Привет.
Молчали. Дождь моросил, капли стекали по лицу, но никто не двигался.
Заходи, сказала я наконец. Только разувайся, я полы помыла.
Он поднялся, прошёл на кухню, сел на табуретку, где всегда сидел. Я осталась стоять у плиты, скрестив руки на груди. Ванька спал в комнате, было тихо.
Говори, зачем звала, спросил Димка, глядя в стол.
Я глубоко вздохнула.
Надо решать, как дальше жить. Ты ушёл, денег не даёшь, сын болел на той неделе. Я одна. Свекровь твоя вон что устроила.
Он дёрнул плечом.
Мать не права, конечно. Но ты тоже хороша. Зачем ментов вызывала? Сами бы разобрались.
Разобрались? я не сдержала усмешку. Она пьяная веранду крушила, а я с ребёнком на руках должна была с ней разбираться? Ты вообще где был? Ты трубку не брал.
Он промолчал.
Я продолжать не буду, сказала я твёрдо. Я подала заявление. Пусть суд разбирается. А нам с тобой надо решить, что с нами дальше.
Он поднял голову, посмотрел на меня.
То есть ты развод хочешь?
Я не знаю, честно ответила я. Я хочу, чтобы у сына был отец. Но не такой, который бросает нас и убегает к маме, когда та истерит.
Димка встал, прошёлся по кухне.
Ты не понимаешь, Алён. Мама одна, она старенькая, у неё нервы. Ей кажется, что ты её не любишь, что ты против неё настраиваешь меня.
А ты сам что думаешь? спросила я в упор.
Он остановился, посмотрел в окно.
Я думаю, что вы обе достали. Мечетесь, кричите, каждая тянет в свою сторону. Я между вами разрываюсь.
Никто тебя не разрывает, тихо сказала я. Ты сам выбрал, к кому идти. Ты сам ушёл. Ты сам не звонил, не спрашивал, есть ли у сына еда. Так что не надо про разрывы.
Он резко обернулся.
А ты бы что делала? Она мать! Я не могу её бросить!
А я кто? спросила я. Я кто, Дима? Жена? Мать твоего ребёнка? Или просто временная квартирантка, как она говорит?
Он молчал. Молчал, и это молчание было страшнее любых слов.
Ясно, сказала я. Значит, квартирантка. Тогда вопрос: ты собираешься давать деньги на ребёнка? Алименты там, или просто помогать?
Димка поморщился.
Ты про алименты заговорила? Ещё не развелись, а уже про алименты.
А что мне остаётся? я повысила голос. У меня три тысячи осталось, а впереди месяц. Ты хочешь, чтобы мы с голоду пухли?
Он полез в карман, вытащил бумажник, бросил на стол пять тысяч.
На, держи. Больше пока нет. У мамы занято.
Я посмотрела на купюры, потом на него.
Ты серьёзно? Ты даёшь мне пять тысяч, как подачку, и думаешь, что всё решил? А дальше что?
Дальше видно будет, буркнул он.
Я взяла деньги, положила в ящик стола.
Спасибо, сказала сухо. Но вопрос остаётся. Ты возвращаться собираешься?
Он вздохнул, потёр лицо руками.
Не знаю, Алён. Не знаю. Мама против, ты против. Я не знаю, как сделать, чтобы всем было хорошо.
А никому не будет хорошо, сказала я. Потому что нельзя сделать хорошо всем сразу. Придётся выбирать.
Он посмотрел на меня долгим взглядом.
Ты меня ставишь перед выбором?
Да, ответила я. Ставлю. Потому что так дальше жить нельзя. Я не могу каждый день ждать, что твоя мать ворвётся и начнёт крушить дом или угрожать забрать сына. Я не могу быть замужем за человеком, который в трудную минуту убегает.
Димка открыл рот, чтобы ответить, но в этот момент на улице раздался шум мотора, потом хлопанье дверцы, потом голоса. Я выглянула в окно и похолодела.
К калитке подходила свекровь. С ней была какая-то женщина в строгом костюме, с папкой под мышкой, и мужчина в форме, похожий на пристава.
О нет, выдохнула я. Только не это.
Димка тоже выглянул, побледнел.
Мама? Зачем она приехала?
Ты не знаешь? спросила я с горечью. Конечно, не знаешь. Ты вообще ничего не знаешь.
Я вышла на крыльцо. Свекровь увидела меня, остановилась у калитки, но заходить не стала. Женщина в костюме открыла калитку и прошла во двор, за ней пристав.
Гражданка Соколова Алёна? спросила женщина.
Да, это я.
Я представитель органов опеки, меня зовут Елена Викторовна. Мы получили заявление от гражданки Соколовой Инны Сергеевны о ненадлежащем исполнении родительских обязанностей. В связи с этим мы обязаны провести проверку.
У меня ноги подкосились. Я схватилась за перила.
Какую проверку?
Осмотр жилищных условий, беседа с ребёнком, опрос соседей. Где ваш сын?
Он спит, ответила я, стараясь, чтобы голос не дрожал. Ему полтора года. Что вы хотите от него?
Разбудите, пожалуйста. Нам нужно убедиться, что ребёнок здоров и не находится в опасности.
Из дома вышел Димка. Увидел мать, опеку, пристава и замер.
Мама, что ты делаешь? спросил он тихо.
А то, что должна! закричала свекровь из-за калитки. Вы тут с ней прохлаждаетесь, а ребёнок без присмотра! Я бабка, я имею право требовать, чтобы внук жил в нормальных условиях!
Елена Викторовна обернулась к ней.
Инна Сергеевна, не вмешивайтесь, пожалуйста. Мы разберёмся сами.
Я смотрела на всё это и не верила. Она правда решила забрать ребёнка? Через опеку? Это возможно?
Я развернулась и пошла в дом. Разбудила Ваньку. Он заплакал, не понимая, что происходит. Я одела его, умыла, вынесла на крыльцо. Елена Викторовна ждала, пристав стоял рядом.
Дайте ребёнка, сказала она.
Я прижала сына крепче.
Нет. Пока не объясните, что происходит.
Она вздохнула, достала бумагу.
Вот заявление. Гражданка Соколова указывает, что вы злоупотребляете алкоголем, оставляете ребёнка без присмотра, ведёте аморальный образ жизни. Мы обязаны проверить.
Я чуть не засмеялась. Алкоголь? Я вообще не пью. Аморальный образ жизни? Я из дома не выхожу, кроме магазина и прогулок с коляской.
Это ложь, сказала я. Полная ложь.
Возможно, ответила Елена Викторовна. Но проверить мы обязаны. Дайте ребёнка, я только посмотрю, нет ли следов побоев, и задам несколько вопросов.
Я медленно протянула Ваньку. Он заплакал громче, потянулся ко мне. Елена Викторовна взяла его, осмотрела ручки, ножки, заглянула в рот. Ванька орал, вырывался.
Всё чисто, сказала она, возвращая мне ребёнка. Теперь покажите жильё.
Я провела её в дом. Она ходила по комнатам, заглядывала в шкафы, в холодильник. Ванька успокоился у меня на руках, только всхлипывал. Димка стоял в углу, молчал.
Когда опекунша вышла на крыльцо, её ждала тётя Клава.
Я свидетель! заявила тётя Клава. Я каждый день вижу Алёну, она мать нормальная, ребёнок ухоженный, одетый, сытый. А эта, она ткнула пальцем в свекровь, она пьяная в дом ломилась, веранду разбила, у меня все соседи видели! Вон, заявление в полиции есть!
Елена Викторовна записала показания тёти Клавы, потом повернулась к свекрови.
Инна Сергеевна, ваше заявление не подтверждается. Ребёнок здоров, жильё в нормальном состоянии, продукты есть. Если у вас есть другие доказательства, предоставьте.
Свекровь побагровела.
Да она прибралась специально! А обычно тут грязь, холод, она по ночам гуляет!
Ночами я с ребёнком сижу, перебила я. Потому что он плохо спит. А днём работаю.
Елена Викторовна кивнула, закрыла папку.
Проверка проведена. Оснований для вмешательства нет. Всего доброго.
Она пошла к калитке, пристав за ней. Свекровь заметалась.
Как нет? Вы что? Я буду жаловаться! Вы куда?
Ваше право, бросила опекунша, не оборачиваясь.
Они сели в машину и уехали. Свекровь осталась у калитки, злая, красная. Рядом с ней стояла та самая женщина в строгом костюме, но теперь я разглядела, что это не опека, а просто какая-то знакомая, наверное, подруга, которую она прихватила для солидности.
Димка шагнул к матери.
Мам, ты зачем опеку вызвала? Ты понимаешь, что это такое?
А ты молчи! заорала она. Ты вообще никто! Ты подкаблучник! Она тебя окрутила, а ты и рад!
Я смотрела на эту сцену и чувствовала странное спокойствие. Всё, что можно было сломать, уже сломано. Дальше только хуже не будет.
Иди отсюда, Инна Сергеевна, сказала я громко. И больше не приходи. Следующий раз я вызову полицию сразу, как только увижу тебя у калитки.
Она дёрнулась, хотела что-то ответить, но Димка взял её под локоть и потащил к машине.
Поехали, мам. Хватит.
Она упиралась, но он был сильнее. Затолкал её в машину, сам сел за руль. Двигатель завёлся, и они уехали.
Я стояла на крыльце, прижимая к себе Ваньку. Дождь перестал, из-за туч выглянуло солнце. Тётя Клава подошла, встала рядом.
Вот ведь стерва, сказала она уважительно. Не унимается.
Я кивнула.
Спасибо вам, тёть Клав. Выручили.
Да ладно, махнула она. Я всегда за правду. Ты иди, отдохни. Вон, вся трясёшься.
Я зашла в дом, опустила Ваньку в манеж, дала ему игрушки. Сама села на диван и уставилась в стену. В голове было пусто. Телефон пиликнул. Смс от Димки: «Прости. Я не знал. Разберусь».
Я убрала телефон, не ответив.
Вечером ко мне пришёл участковый. Тот самый, Валерий Петрович. Он уже был в курсе про опеку, про заявление свекрови.
Ну, Алёна, сказал он, садясь на табуретку. Дело ваше в суд передали. Заседание через две недели. Свекровь ваша обвиняется по статье 7.17 КоАП, повреждение чужого имущества. Ещё и ложный вызов опеки могут пришить, если докажете.
Как доказывать? спросила я.
А у вас запись есть, как она орала про опеку сегодня? Он хитро прищурился.
Я достала телефон. Показала диктофон. Он кивнул.
Умная девка. Сохраните, пригодится. И вот ещё что: муж ваш алименты платить обязан, даже если не разведены. Если не даёт добровольно, подавайте в суд. Я помогу, бумаги подскажу.
Я кивнула.
Спасибо, Валерий Петрович.
Он ушёл, а я долго сидела на кухне, пила чай и думала. Думала о том, что назад дороги нет. Что я больше не хочу быть женой человека, который позволяет матери так с собой обращаться. Что мой сын вырастет и будет знать: мать не сдалась, мать боролась.
Я достала лист бумаги, ручку и начала писать заявление на развод.