Это история о двух девочках-подростках, которых ничего не связывает, кроме... тишины. Одна потеряла слух от горя в одночасье. Другая мечтает ничего не слышать, чтобы выжить. Их дороги пересекутся — и это изменит всё.
📅 График публикаций: новые главы выходят по понедельникам, средам и пятницам в 11:00. Подписывайтесь, чтобы не пропустить продолжение.
🖤 Введение
Лера зажмурилась, из последних сил пытаясь сбросить с себя оцепенение, затем снова открыла глаза — ничего не изменилось. Абсолютная, всепоглощающая чернота, будто её проглотила гигантская чернильная лужа, не оставив ни щели, ни просвета. Воздух был неподвижным, густым и безвкусным, им невозможно было надышаться. Она вскинула руки перед лицом, помахала ладонью у самого носа — ни малейшего движения, ни тени в кромешной, осязаемой тьме. Казалось, само пространство перестало существовать.
В ушах — не привычная, уютная тишина перед сном, когда за окном мягко шуршат листьями деревья и доносится сонный гул города, а болезненная, режущая, давящая пустота. Физическое ощущение вакуума, как если бы кто-то безжалостно вырвал её слух вместе с корнем, оставив лишь две холодные, онемевшие раковины.
Инстинктивно она открыла рот и закричала изо всех сил, вложив в этот крик весь накопившийся ужас.
Ничего.
Только странное, щекочущее вибрацией ощущение в горле, когда голосовые связки напряглись и сомкнулись, и холодные пальцы на шее, ощутившие мелкую, беспомощную дрожь. Значит, звук был. Он родился, жил и умер, так и не долетев до её сознания. Он был призраком, тенью, которую она могла лишь чувствовать кожей, но не воспринимать.
Лера сжала кулаки, до боли впиваясь ногтями во влажные ладони. Еще недавно она заливалась звонким смехом над какой-то шуткой Насти в уютном кафе. Как звучал её собственный смех? Высокий, с легкой, срывающейся хрипотцой? Или глухой, низкий, будто подавленный? Она напрягала память, пытаясь вызвать из недр мозга эхо, но та отказывалась воспроизводить этот простейший звук, выдавая лишь картинку без саундтрека. Память предала её, став немым кино.
🏥12 сентября. Кабинет отоларинголога
Воздух в кабинете был густым и спертым, пахло антисептиком и старой кожей кушетки. Солнечный луч, пробивавшийся сквозь полузакрытые жалюзи, пылил над столом врача, освещая модель уха в разрезе — лабиринт из гипса и пластика, который теперь казался Лере чуждой и бесполезной планетой.
— Психогенная глухота, — произнёс врач, и Лера, не отрываясь, прочитала этот приговор по движению его усталых, обветренных губ.
Она научилась этому мастерству за последние месяцы отчаяния — с того самого дня, когда мир для неё резко и бесповоротно замолчал. Не отвлекаться на выразительные глаза, не искать подсказки в морщинках у висков — смотреть прямо на рот. Губы — вот новый источник истины, вот что важно теперь. Они двигались медленно, растягивая слова, будто говоря с неразумным ребенком или иностранцем.
— Возможно, временная. Острая стрессовая реакция, — шевельнулись его бледные, тонкие губы, и каждое слово было ударом молотка.
Эти слова крючьями вернули её в тот вечер. Яркий экран телефона, веселые огни улицы, свой собственный беззаботный смех, заглушавший всё. Телефонный звонок. Бабушкин голос, слабый, прерывистый, пойманный на грани помех: «Лер... помоги... плохо мне...» — заглушённый уличным грохотом и навязчивым смехом подруги. «Баб, я на улице, шумно! Перезвоню!» — бросила она в трубку, даже не вникнув в интонацию, в тот тихий ужас, что пробивался сквозь треск.
Только увидев потом пять пропущенных вызовов, она рванула домой, чувствуя, как леденящий ком подкатывает к горлу.
Дверь в ванную была приоткрыта, из-за неё падала на паркет полоска света. Бабушка лежала на холодном кафеле, неестественно маленькая и беззащитная, в луже розоватой, разбавленной водой крови. Лицо восковое, глаза закрыты. Лера не помнила, как хватала телефон, как звонила в скорую. Помнила только, как вдруг осознала — не слышит гудков в трубке. Не слышит собственных рыданий. Не слышит, как врач склонился над бабушкой, потрогал её холодную руку и покачал головой. Мир замолчал в тот самый момент, на пике её отчаяния и вины, выключив звук навсегда.
«Если бы я просто прислушалась... Если бы я была чуточку внимательнее...» — но эта мысль-пила, крутившаяся в голове днями и ночами, не возвращала ни слух, ни самую родную душу.
Мать, сидевшая рядом на стуле, сжала её руку так сильно, что кости хрустнули. Лера увидела, как её накрашенные губы беззвучно дрожат, как напряжены мышцы шеи. Многие фразы она уже хорошо научилась понимать без звука:
— Как это временная? Что значит «возможно»? Когда она снова сможет слышать? — губы матери подрагивали, выдавая панику, которую она тщетно пыталась скрыть.
Врач тяжело вздохнул и развёл руками. Его плечи поднялись к ушам в универсальном, извечном жесте беспомощности человека перед загадками мозга.
— Может через месяц. Может через год. Может... — он замолчал, отвел взгляд.
Но Лера поймала это слово, чётко сформированное, беззвучное, вылетевшее с его губ, словно черная муха:
Никогда.
Мать разрыдалась. Лера наблюдала, как крупные, тяжелые слёзы катятся по её подведенным ресницам и оставляют темные дорожки на пудре, но не слышала ни всхлипов, ни стенаний. Она потянулась, вытерла их подушечками пальцев, ощущая соленую влагу и горячую кожу. Мать внезапно обняла её так крепко и отчаянно, что заныли рёбра, впиваясь в спинку стула.
Лера закрыла глаза, уткнувшись лицом в материнское плечо, в знакомый запах духов и тревоги. Ей отчаянно, до физической боли, хотелось пробить эту стену, услышать, как мама шепчет свои старые утешения: «Всё будет хорошо, солнышко, всё наладится».
Но в ответ была только оглушительная, вселенская, беспросветная тишина.
🌑Тем временем, в квартире на окраине города...
Саша прижалась спиной к прохладной, шершавой стене, вжавшись в угол прихожей, как будто могла раствориться в этой треснувшей штукатурке, стать её частью, невидимой и неслышимой. Из кухни донёсся очередной звон — на этот раз, судя по низкому гулу, отозвавшемуся в костях, это была тарелка, а не стакан. Фарфоровая, с синими цветочками, одна из тех, что мама так любила. Теперь она лежала осколками на полу.
Саша провела пальцем по уху, по пластиковому корпусу слухового аппарата — своему единственному щиту от мира и своему главному проклятию. Но не выключила его сразу: сначала осторожным, выверенным движением уменьшила громкость. Крики отца сразу стали похожи на искаженный, шипящий радиошум из далекой-далекой галактики, где шла вечная война. Потом — крутанула колесико ещё тише. Теперь это было похоже на приглушенный рык зверя из-за толстой двери. Ещё одно движение.
В последний момент, уже перед самым щелчком выключения, в ушах проскочил обрывок фразы, прорвавшийся сквозь барьер: «...чтоб ты исчезла!» — и она не поняла, кому это сказано: маме, притихшей у раковины, или ей, затаившейся в коридоре. Было неважно. Смысл был один.
Клик.
Мир погрузился в идеальную, благословенную тишину.
Саша закрыла глаза. Медленно, очень медленно выдохнула воздух, который до этого задерживала в груди комом. Напряжение в плечах и спине начало потихоньку растворяться.
Её губы сами собой, против воли, растянулись в странной, почти болезненной улыбке — гримасе освобождения. Впервые за этот бесконечный вечер она могла дышать полной грудью. Неслышно. Не было слышно ничего.
Больше не нужно слышать, как отец хриплым, сиплым от ярости голосом называет мать «никчёмной дрянью» и «нахлебницей».
Больше не нужно слышать, как мать, вся сжавшись, прижимается к боковине холодильника, пытаясь заглушить свои беззвучные, предательские рыдания, от которых сжималось сердце.
Больше не нужно слышать, как её собственная жизнь, год за годом, день за днем, с каждой ссорой, медленно и неумолимо разваливается на мелкие, острые, не поддающиеся склейке осколки.
Она достала из кармана затертые наушники, но не стала включать музыку — просто засунула их в уши, как глухие, добровольные пробки, запечатывая свой кокон. Теперь её мир был идеально пустым, стерильным и безопасным. Тишина была не наказанием, а наградой. Не тюрьмой, а спасением.
«Если бы я могла вырвать себе слуховые нервы, как ненужные провода, — подумала она, глядя на тонкий, перекрученный шнур своего аппарата, валявшегося теперь в ладони. — Навсегда».
Саша прикрыла глаза, откинув голову. Она не была полностью глухой. Но в такие моменты ей отчаянно, до боли в груди, хотелось ею стать.
Две девочки. Две вселенные.
Одна потеряла звуки против воли, в одночасье, вырванные травмой. Другая — добровольно, шаг за шагом, отказывалась от них, чтобы выжить.
Одна боялась, что тишина останется навсегда, и цеплялась за призраки воспоминаний, пытаясь пробить эту глухую стену. Другая же молилась, чтобы она никогда не заканчивалась, и строила из неё свою крепость.
Их дороги, такие разные и такие похожие в своем одиночестве, уже начали сходиться...
___________________________
Следующая глава — та, после которой тишина уже не будет прежней.
Кто-то знает тайну Лериной бабушки. Кто-то бросит Саше вызов, от которого нельзя спрятаться даже в полной тишине. И одна записка, которая всё изменит.
Мне очень важно, чтобы эта история нашла путь к вашему сердцу. Если хочется быть ближе к тому, что я пишу, — заходите в гости. Здесь я делюсь своим творчеством и первыми новостями о новых книгах:
💬 ВКонтакте: https://vk.com/albahakimotvorit
📱 Telegram: https://t.me/albahakimo
#тишинамеждунами #альбахакимо #роман #подростковаяпроза #психологическаядрама #книги #авторскийроман #российскийавтор #книжнаялихорадка #книжныйблог #книголюб #чточитать #книжныеновинки #рекомендациикниг #дзенчитает #текстдзен #книгадня