В Рязани зима всегда наступала внезапно, укрывая кружевным платком купола Кремля и старые купеческие улочки. Вечер в ДК «Строитель» обещал быть торжественным: отмечали юбилей автоколонны №1210. Для Алексея, заместителя начальника по снабжению, этот вечер был путевкой в новую жизнь — он ждал назначения на должность главного инженера.
Наталья стояла в прихожей их квартиры на улице Свободы, рассматривая свое отражение. На ней было платье из плотного темно-синего крепа, которое она сама перешила из старого бабушкиного наряда, добавив изящную вышивку на манжетах. В этом платье она чувствовала себя собой — скромной учительницей музыки, любящей тишину и классические романы.
— Наташа, ну сколько можно возиться? — Алексей вошел в коридор, благоухая дорогим одеколоном «Саша». На нем был безупречный чехословацкий костюм, за которым он специально ездил в Москву.
Он окинул жену коротким, тяжелым взглядом. Улыбка сползла с его лица.
— Ты в этом пойдешь? — голос его зазвучал вкрадчиво и опасно.
— Да, Алеша. Тебе не нравится? Смотри, какая вышивка, я три вечера над ней сидела…
— Вышивка? — Алексей подошел ближе, и Наталья невольно отступила. — У нас на приеме будет всё руководство города, люди из облисполкома. Там дресс-код, Наташа! Понимаешь ты это своим учительским умом? А ты пришла в тряпье! Это же самодеятельность, деревня!
— Но у меня нет другого… Мы же копили на гарнитур, ты сам говорил, что наряды — это пустое, — тихо возразила она, чувствуя, как внутри всё сжимается от несправедливости.
— Я говорил про повседневную одежду! Но позорить меня перед начальником… — Он махнул рукой. — Ладно, некогда спорить. Едем. Только там стой в сторонке и поменьше открывай рот.
Рязань встретила их колючим ветром. Такси высадило их у ярко освещенного входа в ДК. Внутри было тепло, пахло хвоей и дорогими духами. Дамы в шелках и кримплене важно проплывали мимо, обдавая Наталью оценивающими взглядами. Алексей тут же бросился к группе мужчин в серых пиджаках, оставив жену у колонны.
— Смотрите, это же Березина, — послышался шепот за спиной. — Боже мой, в чем она? Будто из комиссионки тридцатых годов сбежала. Неужели Алексей не может купить жене приличное платье?
— Видимо, всё в дом, всё в карьеру, — язвительно ответила другая женщина, жена начальника цеха.
Наталья видела, как Алексей услышал эти слова. Его лицо пошло красными пятнами. Он подошел к ней, взял под локоть так сильно, что на коже наверняка останутся синяки, и вывел в пустой боковой коридор, ведущий к служебному выходу на задний двор.
— Я предупреждал, — прошипел он, открывая тяжелую дверь, за которой завывала вьюга. — Ты — мое пятно на репутации. Иди домой. Пешком иди, может, пока дойдешь до Солотчинского шоссе, поймешь, что такое статус мужа.
— Алеша, на улице минус двадцать! — вскрикнула Наталья. — У меня ключи в твоем кармане, я же сумку тебе отдала, чтобы не мешала!
— Ничего, подождешь у подъезда. Соседи пустят погреться, если не побрезгуют твоим видом. Уходи! Чтобы глаза мои тебя здесь не видели!
Он толкнул её в спину. Наталья не удержалась на обледенелых ступенях и упала на колени прямо в сугроб. Дверь захлопнулась с тяжелым, окончательным стуком. Музыка из зала доносилась приглушенно, словно из другого мира.
Наталья поднялась, отряхивая снег с пальто. Слезы жгли щеки и тут же превращались в лед. Она пошла по темному переулку, утопая в сугробах. Рязань, такая родная и теплая днем, сейчас казалась ледяной пустыней. Прохожих не было — в такой мороз все сидели по домам, пили чай с малиновым вареньем.
Она шла мимо закрытых магазинов, мимо памятника Есенину, который в снежной шапке казался таким же одиноким, как она сама. Ноги в тонких сапожках быстро онемели. В голове крутилось одно: «Тряпье… ты — тряпье». Десять лет жизни, отданных этому человеку, его амбициям, его капризам — неужели всё это тоже было тряпьем?
Она свернула к набережной Трубежа. Ветер здесь был особенно свирепым. Вдруг она увидела свет в окне небольшого деревянного домика, примостившегося у самого спуска. Это была мастерская старого переплетчика Ивана свет-Ильича, которого в городе знали как человека со странностями, но с золотыми руками.
Наталья, уже не соображая от холода, постучала в стекло. Дверь открылась почти сразу.
— Господи, милая, ты откуда ж такая подснежница? — раздался густой бас.
Иван Ильич, старик с окладистой бородой, втянул её в комнату. Здесь было жарко от натопленной печи, пахло клеем, старой кожей и сушеными яблоками.
— Я… я замерзла… — только и смогла выговорить она, оседая на лавку.
Старик быстро накинул на неё тяжелый овечий тулуп и сунул в руки кружку с горячим взваром.
— Ну-ну, тише. Платье-то какое на тебе… Знакомый фасон. Моя покойная Марья такие любила. Чистая работа, сама шила?
Наталья кивнула, всхлипывая.
— Красивое платье. Честное. Сейчас люди всё больше в блестящее рядятся, а внутри — пустота, как в невычитанной книге. Ты грейся, дочка. В Рязани сегодня мороз лютый, да только сердца людские порой еще лютее бывают.
Она сидела у огня, слушая, как потрескивают дрова. А в это время в ДК «Строитель» Алексей Березин, сияя улыбкой, принимал поздравления. Он был уверен, что преподал жене хороший урок. Он еще не догадывался, что через сорок минут праздник закончится для него самым неожиданным образом.
Алексей потянулся за своим пальто в гардеробе, когда к нему подошел директор автоколонны, суровый старик, прошедший войну.
— Березин, — негромко сказал он. — Я видел, как ты жену на мороз выставил. У нас в Рязани женщин берегут, Алексей. А ты, видать, из другого теста. Нам такие главные инженеры не нужны. Вакансию я закрываю. Иди домой, грей совесть, если она у тебя еще не окончательно замерзла.
Алексей стоял, не в силах пошевелиться. Мир, который он так тщательно выстраивал, рассыпался прахом из-за одного толчка в спину. Он бросился к выходу, на мороз, в темноту рязанской ночи, сжимая в кармане ключи от квартиры, в которой его никто не ждал.
Прошел час с того момента, как тяжелая дубовая дверь дома культуры отрезала Наталью от тепла и нарядного блеска. Рязань погрузилась в ту глубокую, синюю полночь, когда даже уличные фонари кажутся замерзшими кристаллами льда. Снег повалил с такой силой, что видимость сократилась до нескольких шагов.
Алексей стоял на крыльце «Строителя», и хмель, накопленный за вечер, мгновенно выветрился под ледяным дыханием ветра. Слова директора автоколонны Виктора Степановича всё еще звенели в ушах, как пощечина: «Грей совесть, Березин...» Он ведь думал, что никто не заметил. Думал, что семейные дела — это его личная крепость, где он царь и судья. А оказалось, что в маленьком городе, где все на виду, подлость не спрячешь за импортным пиджаком.
— Да что он понимает, старик... — пробормотал Алексей, пряча подбородок в воротник пальто. — Подумаешь, должность. Другую найду. А Наташка... Наташка небось уже дома, чай пьет. Померзла немного, зато в следующий раз будет знать, как позорить мужа своим тряпьем.
Он пошел к стоянке такси, но машин не было. Праздник закончился, и все извозчики уже развезли веселых гостей по теплым квартирам. Алексею ничего не оставалось, кроме как отправиться домой пешком. Путь лежал через старый центр, мимо темных парков и занесенных снегом скверов.
Уже через десять минут он почувствовал, как мороз пробирается под дорогое кашемировое пальто, которое было скорее красивым, чем теплым. Тонкие кожаные туфли скользили по наледи, а пальцы ног начало покалывать. Он вспомнил, как Наталья просила его надеть старые добрые валенки с калошами, когда они собирались: «Алеша, ну посмотри, какой буран за окном, замерзнешь ведь в своих штиблетах!» Он тогда только отмахнулся, обозвав её советы «деревенскими предрассудками».
Теперь эти «предрассудки» казались единственным спасением.
Он шел по улице Свободы, мимо закрытых ворот хлебозавода. Ветер выл в подворотнях, швыряя в лицо пригоршни колючей снежной крупы. Алексей достал из кармана связку ключей. Металл обжигал кожу холодом. Вдруг он остановился. В голове вспыхнула мысль: «А если она не дошла? Если заблудилась в этой метели?»
Он отогнал это видение. Наталья — женщина крепкая, рязанская, дорогу знает. Но сердце кольнуло странное, забытое чувство вины. Он вспомнил, как она выглядела там, на крыльце — маленькая, хрупкая, в этом своем синем платье с белым воротничком. В свете фонаря её глаза казались огромными и полными такой тихой скорби, что сейчас, в тишине морозной ночи, Алексею стало не по себе.
«Тряпье...» — повторил он про себя. Но ведь это платье она шила сама, когда он отказал ей в деньгах на новый наряд, сказав, что нужно откладывать на чехословацкую стенку в гостиную. Она не спорила. Она никогда не спорила. Просто достала старую швейную машинку «Зингер», оставшуюся от бабушки, и по вечерам, когда он смотрел телевизор, тихонько строчила в углу.
Алексей дошел до их дома. Подъезд встретил его глухой тишиной. Он поднялся на третий этаж, подошел к своей двери и... замер. На коврике не было следов снега. Если бы Наталья пришла, здесь остались бы лужицы от таявших сапожек.
Он быстро вставил ключ в замок, провернул его — закрыто на два оборота. Значит, её внутри нет. Дома пусто. Холодная квартира встретила его запахом лаванды и тишиной.
— Наташа! — крикнул он, надеясь, что она просто уснула в спальне.
Ответа не было. Он обежал все комнаты. На кухонном столе стояла немытая тарелка — она так торопилась собраться, чтобы не опоздать и не сердить его, что не успела прибраться после обеда. На спинке стула висел её домашний фартук.
Страх, настоящий, животный страх, начал ледяными лапами сжимать его горло. На улице было почти минус двадцать пять. Прошел час. Женщина в легком пальто и тонком платье не могла находиться на таком холоде долго.
Алексей выскочил в подъезд, забыв закрыть дверь. Он бросился к соседке, тете за тридцать, одинокой женщине, которая всегда всё знала.
— Тетя Валя! — забарабанил он в дверь. — Наталью не видели? Она не заходила к вам?
Дверь приоткрылась на цепочку. Валентина Петровна, в теплом платке поверх ночной рубашки, посмотрела на него с нескрываемым презрением.
— Нету твоей Наташеньки, Алексей. И слава Богу, что нету. Видела я из окна, как ты её из такси высаживал, когда вы на этот свой бал уезжали. А назад она не возвращалась. Ты что ж, ирод, наделал? В такой мороз человека из дома выжить...
— Да я не выживал! Мы просто... поссорились! — крикнул Алексей, чувствуя, как у него начинают дрожать руки.
— Поссорились они... Ищи свищи теперь по сугробам. Если замерзнет девка — я первая в милицию пойду свидетельствовать, как ты над ней измывался.
Алексей выбежал на улицу. Теперь холод не пугал его, он его не чувствовал. Он метался по двору, выкликая её имя, но ветер уносил крики в сторону Оки, в темные пустоши. Он побежал обратно к ДК «Строитель», надеясь, что она вернулась туда погреться.
Его путь пролегал через набережную. Там, среди старых деревянных домов, свет горел лишь в одном окошке — в мастерской Ивана Ильича. Алексей знал старика, когда-то заказывал у него переплет для подарочного издания ко Дню снабженца.
Он подбежал к мастерской. У крыльца лежали свежие следы, которые уже почти замело снегом. Алексей, не помня себя, забарабанил в дверь.
— Откройте! Пожалуйста, откройте!
Дверь распахнулась. На пороге стоял Иван Ильич, держа в руке тяжелую кочергу.
— Чего шумишь, мил человек? — сурово спросил старик.
— Жена... Наталья... Она не у вас? Она пропала...
Алексей заглянул через плечо старика и замер. В глубине комнаты, у жарко натопленной печи, сидела Наталья. На плечах её был огромный овечий тулуп, а в руках — простая глиняная кружка. Она смотрела на огонь, и в этом взгляде было столько спокойствия и отчужденности, что Алексей испугался еще сильнее.
— Наташа! — он рванулся к ней, но Иван Ильич преградил ему путь своей могучей рукой.
— Погоди, парень. Ты её на мороз выставил? Ты. Ты сказал, что она в «тряпье» пришла?
Алексей опустил голову. Весь его лоск, вся его спесь испарились. Он стоял перед старым мастером, как провинившийся школьник. Его модные туфли промокли насквозь, зубы выстукивали дробь.
— Я... я дурак был. Бес попутал. Наташенька, прости меня! Пойдем домой, я всё исправлю...
Наталья медленно повернула голову. На её бледном лице не было ни гнева, ни обиды. Только бесконечная усталость.
— Домой, Алеша? — тихо спросила она. — А где мой дом? Там, где меня стыдятся? Там, где меня оценивают по фасону платья? Знаешь, пока я шла сюда, я думала, что замерзну. И мне было почти не страшно. Страшнее было возвращаться в ту квартиру, где я для тебя — просто мебель, которую нужно правильно расставить перед гостями.
— Наташа, я же люблю тебя! — воскликнул он, делая шаг вперед.
— Любишь? — старик Иван Ильич усмехнулся в бороду. — Любовь, парень, это когда в метель за три версты бежишь, чтобы любимую платком укрыть. А ты её из тепла — в холод. Ты не её любишь, ты себя в ней любишь. Чтобы она тебя украшала, как золотой оклад — икону. Да только икона и без золота свята, а золото без святости — просто металл.
Алексей упал на колени прямо на некрашеный дощатый пол. Холод от пола пронзил его, но это было ничто по сравнению с тем холодом, который он чувствовал в своей груди.
— Я всё понял, честное слово... Директор меня уволил, сказал, что такие, как я, Рязань позорят. Я без тебя пропаду, Наташ. Ты же знаешь, я ведь ничего не умею... без твоей поддержки, без твоего чая, без твоего голоса...
Наталья смотрела на него, и в её сердце, которое она считала окончательно замерзшим, затеплилась крошечная искра жалости. Она видела его — жалкого, мокрого, с красным носом и дрожащими руками. Это был её Алеша, которого она когда-то полюбила в студенческом общежитии за то, как он самозабвенно читал стихи Есенина.
— Встань, Алексей, — сказала она. — Не позорься перед дедушкой.
— Не встану, пока не простишь! — упрямо буркнул он, и в этом промелькнуло что-то детское, прежнее.
Иван Ильич вздохнул и поставил кочергу в угол.
— Ладно, горе-снабженец. Садись к огню. Наташа, дай ему кружку, а то ведь и правда дух испустит от пневмонии, придется мне грех на душу брать, в снегу его закапывать.
Наталья протянула мужу свою кружку. Когда их пальцы соприкоснулись, Алексей вздрогнул. Её руки были теплыми, а его — как лед.
— Прости меня, — прошептал он еще раз, глядя ей прямо в глаза.
— Я прощу, — ответила она. — Но к прежней жизни мы не вернемся. Я больше не буду «соответствовать». Я буду носить то, что мне нравится, и говорить то, что думаю. И если тебе снова станет стыдно за мое «тряпье» — дверь теперь буду закрывать я. С той стороны.
Алексей кивнул, жадно прихлебывая горячий отвар. Он понимал, что этот час на морозе изменил их обоих навсегда. И что в Рязани, под покровом этой великой метели, родилась совсем другая история.
За окном мастерской бушевала зима, но здесь, у печи, двое людей пытались заново научиться слышать друг друга, пока тиканье старых часов отсчитывало первые минуты их новой, трудной, но честной жизни.
Зима в тот год в Рязани не спешила уступать свои права. Даже когда февральские метели сменились робким мартовским солнцем, ночи оставались морозными, напоминая Алексею о той страшной прогулке по набережной Трубежа. Тот вечер стал для их семьи не просто ссорой, а водоразделом.
Алексей действительно потерял место в администрации автоколонны. Директор, Виктор Степанович, был человеком старой закалки и слов на ветер не бросал. Березину предложили либо уволиться по собственному желанию, либо перейти в гаражный цех простым учетчиком ГСМ. К удивлению многих, Алексей выбрал второе. Он сменил чехословацкие костюмы на рабочую куртку и сапоги, а вместо совещаний в кабинетах теперь по локоть в мазуте считал запчасти и проверял путевые листы.
Наталья наблюдала за этими переменами с тихим трепетом. Она видела, как по вечерам у мужа ныла спина, как он, приходя домой, долго отмывал руки хозяйственным мылом, но в его взгляде пропала та надменная холодность, которая так пугала её раньше.
— Алеша, может, поищешь что-то другое? — спросила она однажды вечером, когда они сидели на кухне и пили чай с сушками. — У тебя же образование, опыт. В школе вот завхоз нужен, зарплата поменьше, но работа почище.
Алексей посмотрел на свои огрубевшие ладони и покачал годовой.
— Нет, Наташ. Мне полезно. Здесь всё по-честному: сколько выдал, столько и записал. И мужики в гараже... они не смотрят на то, какой у тебя галстук. Они смотрят, человек ты или гниль. Я пока только учусь быть человеком.
В апреле Рязань задышала весной. Ока вздулась, готовясь к ледоходу, а улицы наполнились звоном капели. Именно в это время их новую, хрупкую жизнь ждало первое серьезное испытание.
В один из четвергов, когда Наталья возвращалась из музыкальной школы, она увидела у подъезда черную «Волгу». Из неё вышел высокий мужчина в дорогом плаще — бывший коллега Алексея, Геннадий, который всегда славился своим умением «устраиваться».
— Наталья Сергеевна! — окликнул он её, дежурно улыбаясь. — А я как раз к вам. Алексея нет?
— Он еще на работе, в гараже, — ответила она, предчувствуя недоброе.
Геннадий поморщился, услышав слово «гараж».
— Послушайте, Наталья. Мы тут с ребятами из управления дело затеяли. Освобождается место начальника базы в Касимове. Жилье дают, паек, перспективы — дух захватывает. Я хочу Леху подтянуть, жалко ведь мужика, пропадает среди гаечных ключей. Но есть условие: нужно уметь «показать лицо». Прием у первого секретаря через неделю. Вы понимаете, к чему я?
Наталья сжала ручки сумки. Сердце забилось чаще.
— И что же от меня требуется? — спросила она.
— Ну, вы же умница. Прошлый раз вышла промашка с платьем, Алексей тогда сильно переживал, всё нам уши прожужжал про ваш «неудачный выбор». Вы уж в этот раз не подведите. Я по своим каналам достал для вас отрез импортного гипюра и французские туфли. Берите, это подарок. Только придите на прием «как королева». Алексею пока ни слова, пусть будет сюрприз.
Геннадий протянул ей тяжелый сверток. Наталья посмотрела на него, потом на свои руки — обычные руки учительницы, которые пахли мелом и немного — весенним ветром. В её голове пронеслись слова мужа про «тряпье» и слова старика-часовщика про «золотой оклад».
— Спасибо, Геннадий Петрович, — тихо сказала она. — Но подарки я принимаю только от мужа. А Алексей... если он захочет вернуться в ваше управление, он сам вам скажет.
Когда Алексей пришел домой, Наталья рассказала ему о визите. Она ждала его реакции с замиранием сердца. Старый Алексей Березин уже хватал бы трубку телефона, лебезил бы перед Геннадием и требовал, чтобы Наталья немедленно примерила гипюр.
Но нынешний Алексей долго молчал, глядя в окно на просыпающийся город.
— Касимов, значит... — протянул он. — База. Там ведь воровство на воровстве, Наташ. Гена потому меня и зовет, что я свои грехи знаю и молчать буду.
Он подошел к жене и взял её за руки.
— Ты ведь не взяла сверток?
— Нет, — выдохнула она.
— Вот и молодец. Знаешь, я сегодня в гараже видел, как Виктор Степанович, директор наш, машину свою пригнал. Увидел меня, подошел, руку пожал. Сказал: «Вижу, Березин, оттаиваешь». Для меня это рукопожатие дороже всех начальников в Касимове. А на счет платья...
Он полез в карман куртки и достал небольшую коробочку, завернутую в газету.
— Я с первой зарплаты в гараже откладывал. Думал, на 8 марта подарю, да не успел, очереди были.
Наталья открыла коробочку. Там лежала изящная серебряная брошь в виде ветки сирени — работа местных рязанских мастеров.
— Это к твоему синему платью, — смущенно сказал Алексей. — Часовщик, дядя Миша, сказал, что оно «честное». Вот я и решил, что честному платью нужна честная брошь.
Наталья прижала брошь к груди, и слезы, на этот раз теплые, как весенний дождь, покатились по её щекам.
Через неделю в Рязани начался ледоход. Огромные глыбы льда с грохотом сталкивались на реке, ломались и уходили по течению, освобождая воду для новой жизни. Алексей и Наталья стояли на высоком берегу у Кремля, наблюдая за этим величественным зрелищем. На Наталье было то самое темно-синее платье — она надела его под пальто, потому что они собирались в театр на вечернюю постановку. Брошь-сирень блестела на воротничке.
К ним подошла группа людей — это были те самые бывшие коллеги Алексея, в том числе и Геннадий с женой. Они выглядели ярко, шумно смеялись, обсуждая новые импортные закупки.
— О, Березины! — Геннадий окинул их взглядом. — Всё в том же репертуаре? Алексей, ты серьезно решил в рабочих остаться? Посмотри на жену, ведь такая красавица, а наряд... эх, Леха.
Алексей обнял Наталью за плечи. Он не стал краснеть, не стал злиться. Он улыбнулся — спокойно и уверенно.
— Знаешь, Гена, лед на реке тоже кажется очень твердым и красивым, когда блестит на солнце. Но он мертвый. А под ним — вода живая. Моя жена — самая красивая женщина в этом городе. И платье её — самое лучшее, потому что в нем есть душа. А душу, Гена, в универмаге не купишь, даже по блату.
Коллеги замолчали, не зная, что ответить на такую непривычную для их круга прямоту. А Алексей и Наталья пошли дальше по аллее, крепко держась за руки.
Они знали, что впереди еще много трудностей. Знали, что придется экономить, что старые друзья, скорее всего, отвернутся. Но это больше не пугало. В тот вечер на морозе они потеряли ложное благополучие, но обрели нечто гораздо более важное — друг друга.
Вечерняя Рязань зажигала огни. Над собором плыл колокольный звон, возвещая о конце зимы. В маленькой квартире на улице Свободы пахло пирогами с капустой и лавандой. На швейной машинке лежал новый отрез светлой ткани — Наталья решила сшить себе летнее платье, легкое, как дыхание мая.
Алексей сидел за столом и читал вслух старую книгу, ту самую, которую когда-то переплетал Иван Ильич. Жизнь продолжалась — простая, настоящая, рязанская. Жизнь, в которой больше не было места холодному слову «тряпье», потому что всё, что было согрето любовью, превращалось в истинное золото.
