Часть цикла «Тёмная романтика» на ЯПисатель.рф
Марина терпела две недели. Может, больше — где-то после пятого дня она перестала считать. Зуб — нижняя восьмёрка справа — ныл с такой скучной настойчивостью, как будто внутри челюсти кто-то включил дешёвый генератор боли и забыл его выключить. Ибупрофен. Кетанов. Полоскания содой. Ничего не помогало. Ничего вообще не помогало.
Стоматологи разводили руками.
Первый — объёмный дядька в районной поликлинике, пахнул папиросами — сказал дело сложное, корни загнуты неправильно, он не берётся, идите в челюстно-лицевую, девушка. Второй, частник на Арбате, посмотрел снимок, присвистнул, как будто перед ним разбомбленная архитектура, а не просто зуб. Третий вообще молчал. Вернул карту, отвернулся к окну. Точка.
Три отказа за неделю. Челюсть пульсировала. Марина похудела на четыре кило — спать было нельзя, есть было нельзя, жить можно было с натяжкой.
А потом подруга Лена скинула номер. «Ревич. Частная практика. Берётся за всё. Странный немного, но берётся». Странный в каком смысле? Марина потом жалела, что не спросила подробнее.
Клиника стояла без вывески, в третьем дворе от Патриарших, в тех местах, куда приходишь только если знаешь куда. Февраль затянул улицу во мрак к четырём часам. Марина прошла мимо дважды, потом ещё раз, потом заметила — совсем как бывает в жизни — тусклый латунный номерок на двери. Четырнадцать. Позвонила.
Открыл он сам.
Ревич был совсем не таким, как она себе представляла. И вообще, странно было представлять себе стоматолога раньше, чем его видишь. Никакого белого халата. Никакого профессионального расстояния. Чёрный свитер крупной вязки, рукава закачены, руки длинные, сухие, с чернильным пятном на указательном пальце. Лицо... ну, лицо. Марина потом долго обсуждала это лицо с подругой и так и не объяснила его. Не красивое. Совсем не красивое. Такое лицо, на которое смотришь — и можешь не остановиться, и ничего в этом не понять. Как трещина в дорогой стене — ничего особенного, вроде, а глаз цепляется.
Сорок ему. Или тридцать пять. Или пятьдесят — при свече.
— Проходите. Вы по записи.
Это был не вопрос.
Кабинет пах не антисептиком, а кедром, что ли, какой-то древесный запах, и слегка кофе. Окно с голыми февральскими ветками; за окном фонарь; на карнизе соседнего дома рыжий кот; кот смотрел внутрь с выражением критика, которому не понравилась рукопись.
— Откройте.
Марина открыла рот. Пальцы Ревича — в перчатках, но она ощутила их тепло через латекс — касались её десны, и зуб вдруг завыл. Буквально завыл, как пожарная сирена.
— Тихо.
Одно слово. Низкий голос. Как говорят с лошадью. Как говорят с ребёнком, который истерит. Марина замерла. Боль не исчезла, но стала ниже. Как будто он действительно убавил громкость.
— Три стоматолога отказали? — спросил Ревич, разглядывая снимок на экране. Не спрашивал — знал. — Конечно отказали. Это не просто восьмёрка. Это ретинированная, дистопированная, с загнутыми корнями, которые обнимают нижнечелюстной нерв. Как любовник, знаете, крепко и без всякого смысла.
Марина прыснула. Сразу пожалела.
— Я возьмусь. Но не сегодня. Сегодня только анестезия и дренаж. Послезавтра, ладно?
— А если я не приду?
Ревич посмотрел на неё прямо. Глаза серые, светлые, и в них плавало не угроза, но обещание того, что будет очень неприятно, если она не приедет.
— Приедете, — сказал он.
Она приехала.
Послезавтра. Потом через два дня. Потом ещё. Зуб упрямился, воспаление спадало-возвращалось, спадало-возвращалось, корни сидели глубоко, и удаление превратилось в эпопею. Ревич, похоже, ничему не удивлялся.
— У зубов бывает характер, — говорил он, промывая лунку. Его рука там внутри, касалась её дёсен, и Марина уже привыкла к этому — к его пальцам, к тому странному ощущению интимности, которое появляется, когда человек может причинять тебе боль, а ты ему доверяешь. — Вот этот ваш — упрямый. Как и вы.
— Я не упрямая.
— Вы пришли третий раз, после трёх отказов. Это упрямство или отчаяние. А отчаянные не шутят в кресле.
Она шутила. Всё чаще. И он смеялся одним уголком рта, одним выдохом, и в этом смехе было больше, чем она могла выразить словами.
Шестой визит.
Он ввёл анестезию, подождал, начал — и что-то хрустнуло. Не зуб. Инструмент. Элеватор лопнул, осколок остался внутри.
Тишина.
Не тишина. Лампа гудела. Его дыхание. Её пульс, грохочущий в голове, наверно слышно было в соседнем доме.
— Не двигайтесь.
Голос у него дрогнул. Совсем чуть-чуть. Как если бы кто-то тронул виолончельную струну мизинцем. — Маленькое осложнение. Ничего критичного.
Но Марина видела его глаза. В них плавал не покой, а расчёт. Быстрый. Хирургический. Он перебирал варианты, как карты.
— Мне нужен ассистент. У меня его нет по вечерам. — Он взял её руку — без перчатки, пальцы тёплые — приложил к щеке. — Держите. Вот так. Не отпускайте.
И вот здесь Марина поняла, что боится. Не осколка, не боли — анестезия держала, — а того, что происходило между ними; того, что его рука на её запястье могла значить; боялась назвать это или признать.
Он работал двадцать минут. Может, час. Время странное, когда в твоём рту работает другой человек. Марина держала щёку и смотрела в потолок, в тень от фонаря, которая напоминала кардиограмму.
Он достал осколок.
Потом достал и зуб — целиком, со всеми тремя корнями, которые действительно обнимали нерв, как любовник. Крепко и бестолково. Читать далее ->
Подпишись, ставь 👍, Толстой бы не успел!
#тёмная_романтика #запретное_влечение #стоматолог #зуб_мудрости #Патриаршие_пруды #Москва #всё_идёт_по_плану #опасная_страсть