Что-то третье

Настя прошла босиком через неосвещенную гостиную и села на пороге спальни.

Дед сидел на краю кровати — поил бабушку с ложечки.

Спальня была освещена слабой лампочкой, теплившейся у старой иконы.

— Не бойся, Аня,- сказал дед. - Не заблудишься.

— Там же темно, - сказала Анна, закрывая глаза. - Вот говорят — тот свет, а какой там свет? Тьма.

Она лежала на боку, укрытая до плеч пледом.

— Помнишь, как ты в малиннике заблудилась?

— Нашел что вспоминать...

— Дай руку.

— Чего еще?

— Руку дай. - Взял Анну за руку. - Я тебя тогда взял за руку и вывел на полянку. Помнишь?

— Про оленя-то? Помню...

— Вот вышли на полянку, а там олень. Огромный. А рога — как куст золотой, на солнце светятся. Ты еще испугалась и ко мне прижалась. И тут я понял, что ты будешь моей...

— Помню.

— И поцеловал тебя — сперва в лоб, а потом ниже. А у тебя губы сухие от страха. Вся дрожишь, что-то шепчешь, а потом как высунула язык и ну целоваться...

— Это от страха все. - Голос Анны был едва слышен. - Напугал меня олень...

— И тогда я все понял.

— Да я тебя боялась больше, чем оленя. Ну и страшный ты, конечно, был. Шрам этот еще...

— А сейчас не страшный?

Я ж тебя любила, Тимоша. Всю жизнь любила как не знаю кого. Грех такое говорить, но — больше, чем родителей. А может, и больше, чем детей. - Перевела дух. - Встану перед зеркалом, а там ты. Большой, черный, страшный. С этим ожогом. Прям вурдалак, прости Господи. А любила...

— А потом олень вдруг подошел сзади и понюхал твою голову, и ты еще сильнее в меня вжалась. А я тебя обнял. От твоих волос чабрецом пахло. И пижмой. Сейчас увижу пижму — о тебе думаю.

— Думаешь...

— Не бойся, говорю. Я тебя за руку возьму и выведу куда надо. На полянку выведу, к оленю, там и будет твой рай. - Помолчал. - Я был там вчера, костер жег и опять его видел.

— Что ли оленя? Не врешь?

— Не вру. Когда Наденька померла, он туда тоже приходил. Я костер жег и смотрел на него, а он — на меня. Так смотрел... того и гляди заговорит...

— Олени не говорят, Тимоша.

— Ну вид у него такой был, что вот-вот.

— И что бы он сказал? Он же животное...

— Не знаю. Наверное, сказал бы: смирись, Тимофей, и Анне передай, чтоб смирилась. Я вашу дочь в рай отвел — ей там хорошо. Там цветы, птицы, ручейки всякие. Мармелад там. Помнишь, она мармелад любила?

— Черносмородинный, да.

— Откуда бы оленю знать про мармелад? А он знал — по глазам же видно. Впору подумать, что это и не олень вовсе, а кто-то... ну, сама должна понимать...

— Ох, Тимоша... что от нас остается-то — кожа да кости, раз и два...

— Не, что-то еще остается.

— Что?

— Не знаю. Что-то третье. - Помолчал. - Болит?

— Да ладно.

— Они помолчали.

— Иди, Тимоша, а я посплю, уж больно устала.

— Ну поспи.

Он взял внучку за руку и вышел на крыльцо.

Сели на ступеньку, Тимофей закурил.

— Сентябрь-то теплый какой...

— Дед, а правда, что ты бабушку из-под венца увел?

— Нет, конечно. Какой тогда венец? Никакого. Все были крещеные, а креста боялись. Это сейчас верь в кого хочешь...

— А что было-то?

— Да что было... влюбился я в нее — аж не могу, а она покрутила, покрутила да к другому ушла, заявление в загс подали...

— А ты что? Как-то ты ж ее добился...

— Молился.

— И все?

— Да я уж не знал, куда бежать, вот и пошел в церковь. Поздно уже было, но отец Иван разрешил. Ты его не знаешь, он помер уже. Ну встал на колени перед алтарем, а что говорить — знать не знаю. Молился... ну как молился — скорей молчал...

— И чего?

— Так до утра и молчал.

— А о чем Бога-то просил, дед?

— Да ни о чем. Сказал раз: я люблю Анну, и все, слова кончились. А так стоял на коленях и молчал молчком, как пень какой-нибудь.

— И что? Вымолил?

— Утром пошел в лес, а там она. Заблудилась в малиннике...

— Это я слышала.

— Ну вот и все. Значит, вымолил. А скоро и поженились.

— А как же заявление в загс?

— Забрала.

— А про оленя правда, что ли?

— Правда. Был олень. Матерый такой, глаза как сливы. Подошел, понюхал Анну и ушел себе, как и не было его там. Но он был.

— И вчера был?

Дед усмехнулся.

— Соврал, значит.

— Это не вранье, Настя. Это... это не знаю, что такое, но точно не вранье...

— Любовь, значит.

Дед промолчал.

Солнце садилось.

Из ближнего леса вдруг донесся животный рев.

Настя испуганно прижалась к деду.

— Не бойся. У оленей сейчас гон начинается, вот и ревут, любимую зовут...

— А бабушка — твоя любимая?

— Все вы мои любимые. - Дед высморкался. - Ты-то со своим Серегой что надумала? Пойдешь за него или как?

— Мне еще колледж надо закончить, год еще.

— Ну а потом?

— Суп с котом. - Рассмеялась. - Может, я еще своего оленя не встретила.

— Иди-ка ты к себе, Настя.

— А ты?

— Я еще посижу, понюхаю — листья хорошо сейчас пахнут.

Настя ушла.

Тимофей глубоко вздохнул.

— Вот так, - пробормотал он. - Вот так-то...