– Гена! Ге-на-а!
Палка стукнула по крыльцу. Раз. Два. Три. Нина Павловна стояла на верхней ступеньке в соломенной шляпе, которую не снимала даже за обедом, и колотила тростью по доскам.
– Гена, туалет! Иди, посмотри, там опять что-то булькает!
Я стоял у мангала. Четырнадцать человек за столом – Танины сёстры, их мужья, дети, племянники, тёща. Майские. Шашлыки. Природа. И туалет, который булькает.
Десять лет я езжу на эту дачу. Десять. Дачу покупала Нина Павловна – на материнский капитал старшей дочери и остатки от продажи квартиры покойного мужа. Участок, дом-развалюха, забор. Дом я перестроил за два лета. Забор – за одно. Крыльцо – то самое, по которому она палкой стучит – я выложил сам. Каждую доску. Строгал, пропитывал, прибивал.
Но это ладно. Дом – общее дело. А вот туалет – мой проект от начала до конца.
Восемь лет назад я поставил первый. Деревянный, с ямой, с дверью на петлях. Материалы – доски, петли, стульчак, рубероид на крышу – семнадцать тысяч. Мои. Из зарплаты.
Три года назад – перестроил. Нина Павловна пожаловалась, что «холодно, как в погребе». Я залил фундамент, поставил стены из пеноблоков, провёл свет, установил бойлер. Тёплый, зимний, с раковиной. Септик на три куба. Семьдесят тысяч материалов. Работа – моя. Руки – мои. Мозоли на ладонях – вот они, щупайте.
Восемьдесят семь тысяч за десять лет. Я считал. Чеки лежали в бардачке машины – пачка, перетянутая резинкой.
И ни один человек – ни один из четырнадцати – ни разу не дал ни рубля. И ни разу – ни одного раза – не взял в руки вантуз.
Я отложил шампуры. Вытер руки о штаны – привычка, Таня каждый раз морщится: «Ген, есть же полотенце». Пошёл к туалету.
Булькало. Септик переполнен. Четырнадцать человек за выходные – много для трёх кубов. Я открыл крышку люка. Запах ударил – густой, тяжёлый, такой, от которого слезятся глаза. Натянул резиновые перчатки. Те самые – жёлтые, до локтя. Начал.
За столом пели. Кто-то включил колонку. «Как здорово, что все мы здесь сегодня собрались». Шашлык дымил. Дети бегали. Валентин – муж старшей сестры – наливал вино.
А я стоял по локоть в яме и чистил трубу.
Третий раз за эту весну. Четвёртый – впереди, в июне. Каждый сезон – четыре раза. Десять лет. Сорок чисток. Одними и теми же руками.
Вечером я помылся. Сел рядом с Таней на веранде.
– Тань, скажи матери: в следующий раз – не я.
Она посмотрела на меня. Устало. Она всегда смотрела так, когда я заговаривал о тёще.
– Ну Ген, ну кто, если не ты? Валентин не умеет. Папы нет. Серёжка маленький. А мама – ей шестьдесят восемь, она палкой ходит.
– Тогда вызовем машину. Пять с половиной тысяч. Скинемся.
– Ген, ну ты же знаешь маму. Она скажет: «На даче все равны, зачем деньги считать».
Я знал. Я эту фразу слышал столько раз, что она выжгла борозду в мозгу. «На даче все равны». Равны – значит Гена строит, Гена чинит, Гена чистит. А остальные – равно едят шашлыки.
На июньские длинные выходные приехали снова. И снова четырнадцать человек.
Июнь. Жара. Тридцать два градуса. Септик стал наполняться быстрее – жара ускоряет процесс. Я это знал, потому что за десять лет выучил характер этой ямы лучше, чем характер тёщи.
Я подошёл к Нине Павловне после завтрака. Она сидела на веранде в своей шляпе, пила чай с мятой. Палка прислонена к перилам. Рядом – кошка, рыжая, дачная.
– Нина Павловна, нужно вызвать ассенизаторскую. Септик полный. Пять с половиной тысяч. Я предлагаю скинуться – нас взрослых восемь человек, получается по семьсот рублей.
Она посмотрела на меня поверх чашки.
– Генаша, ну что ты? На даче все равны. Мы же семья. Зачем деньги считать? Ты мастер, у тебя руки золотые. Почистишь – и всё.
– Нина Павловна, я десять лет чищу. Ни разу никто не помог. Ни рублём, ни руками.
– А что я могу? – она развела руки. – Мне шестьдесят восемь. Валентин – он по другой части. Девочки – женщины. Ты мужчина, Гена. Мужчина в доме.
Мужчина в доме. Который строил, чинил, таскал, пилил, красил, копал. Мужчина.
Я промолчал. Вызвал машину. Заплатил пять с половиной из своих. Водитель – мужик в спецовке, с усами – протянул квитанцию. Я убрал в карман. К чекам.
После обеда Нина Павловна попросила покосить участок. Потом – починить забор. Потом – поменять лампочку на веранде. Потом – посмотреть, почему скрипит дверь в спальне.
– Генаша, ты же мастер! – она стучала палкой по крыльцу и улыбалась.
Я косил. Чинил. Менял. Смазывал. Руки в мозолях, штаны в траве, пот на лбу.
За обедом Нина Павловна подняла стакан с компотом.
– Хочу сказать спасибо нашему Валентину! Какой чудесный салат он сделал!
Валентин порезал огурцы и помидоры. Заправил маслом. Десять минут работы. Аплодисменты.
Я за тот день: покосил участок – два часа. Починил три доски в заборе – полтора часа. Поменял лампочку – пятнадцать минут. Смазал дверь – десять минут. Заплатил за откачку – пять с половиной тысяч. Итого – четыре часа работы и деньги из кармана.
Салат Валентина – аплодисменты. Мой день – «ну ты же мастер».
Вечером я сидел в машине. Открыл бардачок. Чеки. Пачка. Резинка. Я вынул, стал считать. Доски – семь четыреста. Пеноблоки – двадцать три тысячи. Бойлер – четырнадцать. Септик – девятнадцать. Трубы – шесть восемьсот. Дверь, замок, петли – три двести. Рубероид, утеплитель, плитка – тринадцать шестьсот.
Восемьдесят семь тысяч. Плюс двадцать две – за откачки за три года. Итого – сто девять тысяч. Из моего кармана. За сортир, которым пользуются четырнадцать человек.
Я позвонил Тане. Она была в доме, укладывала сына.
– Тань, или все платят, или я больше не касаюсь туалета.
– Ген, ну не при маме. Ты же знаешь, она расстроится.
– Она расстроится? Я десять лет расстраиваюсь.
– Давай после лета поговорим. Ладно?
После лета. Когда я ещё четыре раза почищу, ещё раз заплачу за откачку, ещё раз услышу «мастер» и аплодисменты за чужой салат.
В июле тёща позвала всех на свой день рождения. На дачу. И туалет снова засорился.
День рождения Нины Павловны – двенадцатое июля. Шестьдесят девять лет. Четырнадцать человек, как всегда. Плюс две соседки – итого шестнадцать. Стол на веранде, скатерть белая, салаты в мисках, курица в духовке. Таня с сестрой готовили с утра.
Я приехал к одиннадцати. Вытащил из багажника подарок – электрочайник, хороший, за четыре тысячи. Нина Павловна приняла, кивнула, поставила на стол.
– Генаша, а ты посмотри, там в туалете опять что-то не то. Девочки говорят – не сливает.
Двенадцать часов дня. Гости за столом. Курица дымится. Дети бегают. А я – в резиновых перчатках, с вантузом, в двух метрах от праздника.
Труба забилась. Кто-то из детей бросил влажные салфетки. Я достал. Пять штук, набухшие, скользкие. Руки в перчатках, но запах – сквозь.
За столом запели «Каравай». «Каравай-каравай, кого хочешь – выбирай». Нина Павловна смеялась. Палка стояла у стула, шляпа на голове.
Я вышел из туалета. Снял перчатки. Помыл руки. Долго – три раза с мылом. Руки пахли хлоркой и чем-то ещё. Вытер о штаны.
Пошёл к столу. Сел. Таня положила мне курицу.
Нина Павловна подняла стакан.
– Спасибо, что вы все здесь! На даче все равны! Каждый вносит свой вклад! Генаша – наш герой, наш мастер, без него бы мы пропали!
Аплодисменты. Шестнадцать человек хлопали. Мне. Герою. Который пять минут назад вытаскивал мокрые салфетки из трубы, пока они пели «Каравай».
Валентин сидел напротив. Ел курицу. Потом вышел на крыльцо покурить. Я вышел за ним.
– Валь, – сказал я. – Ты когда-нибудь чистил?
Он затянулся. Посмотрел в сторону.
– Брат, я бы помог. Но я в этом не разбираюсь. У меня от запаха рвотный рефлекс.
– А у меня – праздник.
Он помолчал. Потом сказал тихо:
– Я понимаю, Ген. Несправедливо. Но что поделать – она такая. Нина Павловна – она командир. Всегда была.
Командир. Который командует – но не воюет. Не копает, не строит, не платит. Стучит палкой и говорит «все равны».
Я вернулся за стол. Не ел. Таня шепнула:
– Ну что ты?
– Ничего. Доем и уеду.
– Ген, не надо. Кирюша хочет с тобой на речку.
Кирюша. Восемь лет. Мой сын. Он стоял в дверях и смотрел на меня.
– Пап, пойдём на речку?
Я остался.
Через две недели – августовские шашлыки. Четырнадцать человек. И я знал, что будет дальше. Палка. Крыльцо. «Генаша, там булькает».
Я приехал на дачу в пятницу. Один. За день до всех.
Открыл туалет. Почистил. Последний раз – сам, для себя. Промыл, залил хлорку, проверил трубы. Всё работало. Чисто, сухо, тепло.
Потом я достал из машины замок. Навесной, с двумя ключами. Тот самый, который я ставил три года назад, когда перестраивал – чтобы дети не баловались. Один ключ был у меня, второй – у Тани. Танин я забрал из ящика на кухне.
Закрыл дверь. Повесил замок. Щёлкнул.
Потом достал лист бумаги. Написал маркером – крупно, чтобы было видно с дорожки:
«ТУАЛЕТ ПЛАТНЫЙ. 50 РУБ. ОПЛАТА ГЕНЕ».
Приклеил скотчем к двери. Отошёл. Посмотрел. Ровно. Читаемо.
Пятьдесят рублей. Символическая сумма. Не ради денег – ради принципа. Хотя и ради денег тоже. Сто девять тысяч за десять лет – это двадцать три визита ассенизаторской машины. Это четыре бойлера. Это шестьсот литров хлорки.
Я уехал. Переночевал дома. В субботу утром позвонила Таня.
– Ген, ты что натворил?!
– А что?
– Тут мама у двери стоит! Замок! Табличка! Она чуть палку не сломала!
На фоне – голос Нины Павловны. Громкий, звенящий:
– Он спятил! Он спятил совсем! Пятьдесят рублей за туалет?! Это мой дом!
Я приехал через час. Во дворе – все. Четырнадцать человек. Кто-то сидел за столом, кто-то стоял у туалета. Нина Павловна – на крыльце, палка в руке, шляпа набекрень, лицо красное.
Я вышел из машины. Вытер руки о штаны. Пошёл к крыльцу.
– Генаша! – палка стукнула по доскам. – Ты что себе позволяешь?!
– Нина Павловна, – сказал я ровно. – Десять лет я строил, чинил и чистил этот туалет. Восемьдесят семь тысяч вложил из своего кармана. Двадцать две – за откачку. Ни один человек из вас ни разу не дал ни рубля. И ни разу не взял в руки вантуз.
Тишина. Четырнадцать пар глаз.
– Вы говорите «на даче все равны», – продолжил я. – Отлично. Тогда все платят поровну. Пятьдесят рублей – это символ. Это меньше, чем стоит чашка кофе. Но это – принцип. Или все участвуют, или я больше не касаюсь этого туалета. Никогда.
Нина Павловна стояла на крыльце. Палка замерла в воздухе. Рот открылся, но звука не было.
Сестра Тани – Люда – сказала:
– Ген, ну это как-то мелочно. Пятьдесят рублей за туалет? Мы же родня.
– Родня, которая десять лет не вложила ни копейки, – ответил я. – И десять лет не почистила ни разу. Я – родня. Но почему-то только я и плачу.
Валентин стоял у забора. Молчал. Потом полез в карман, достал пятьдесят рублей и молча положил на перила.
Нина Павловна повернулась к Тане.
– Таня! Скажи своему мужу, чтобы он прекратил!
Таня стояла в дверях. Руки в муке – она месила тесто, когда всё началось.
– Мама, он прав, – сказала она тихо. – Он один всё делает. Ни разу никто не помог.
Нина Павловна замолчала. Впервые за десять лет – замолчала. Палка опустилась. Шляпа сползла на лоб.
Она развернулась и ушла в дом. Дверь хлопнула.
Я стоял на дорожке. Четырнадцать человек, тишина, запах шашлыков с соседнего участка. Руки – мозолистые, шершавые. Я вытер их о штаны. Привычка.
Кирюша подошёл. Потянул за рукав.
– Пап, а я могу бесплатно?
– Ты – можешь, – сказал я. – Ты мой сын.
Он кивнул и побежал к качелям.
Замок висел. Табличка белела. Пятьдесят рублей Валентина лежали на перилах, и ветер чуть трепал купюру.
Прошёл месяц. Замок провисел два часа. Потом Таня подошла ко мне.
– Ген, открой. Мама не может в кусты. Ей шестьдесят восемь. У неё колени.
Я открыл. Потому что Нине Павловне шестьдесят восемь. И потому что Кирюша смотрел.
Но после этого – скинулись. Не все. Не сразу. Валентин дал три тысячи – молча, без слов, конвертом. Люда – две. Танин двоюродный брат, который приезжает раз в год, – полторы. Нина Павловна не дала ни рубля. Но палкой по крыльцу больше не стучит. И «Генаша, почини» говорит реже. Тише. Без аплодисментов.
Я по-прежнему чищу. Но теперь – за общие деньги. Шесть с половиной тысяч собрали на ассенизаторскую. В первый раз за десять лет – не из моего кармана.
Таня не разговаривала со мной два дня после замка. Ходила мимо, как мимо мебели. На третий день села рядом на веранде.
– Ты унизил мою мать, – сказала она.
– Твоя мать десять лет унижала меня, – ответил я.
Она помолчала. Потом встала и ушла. Мы не помирились. Живём. Спим в одной кровати, едим за одним столом, растим Кирюшу. Но тот август стоит между нами – как замок на двери.
Валентин на прошлой неделе позвонил. Впервые за десять лет – сам.
– Ген, я тут подумал. Может, в сентябре вместе крышу посмотрим? У меня шуруповёрт есть.
У него шуруповёрт. За десять лет – первое предложение помочь.
– Давай, – сказал я. – Посмотрим.
Нина Павловна на прошлых выходных сидела на веранде. Я проходил мимо с лопатой – чинил дорожку. Она посмотрела. Палка лежала рядом, но она не стукнула. Не позвала. Просто сказала:
– Генаша, чай будешь?
Я остановился. Посмотрел на неё. Шляпа, палка, чашка с мятой. Шестьдесят восемь лет.
– Буду, – сказал я.
Она налила. Я сел. Мы пили молча.
Я повесил замок на туалет, который сам построил. Десять лет я строил, чинил, чистил, платил – сто девять тысяч из своего кармана. Ни один из четырнадцати родственников ни разу не помог. Тёща стучала палкой и говорила «все равны». Жена говорила «ну кто, если не ты». Я мог бы поговорить. Мог бы просто перестать чистить – молча. Мог бы вызвать собрание, разложить чеки, объяснить цифры. По-взрослому.
Но я повесил замок и написал «50 рублей». При детях. При тёще с больными коленями. При всех.
Мелочно? Может быть. Но сто девять тысяч и сорок чисток – это не мелочь. И ни одного «спасибо» за десять лет – тоже не мелочь.
Перегнул? Или десять лет молчания – это и есть настоящий перегиб?
А вы бы как поступили?