Дверь захлопнулась перед самым носом.
Катя слышала, как щелкнул замок, и этот звук показался громче пушечного выстрела. Она стояла в пустом коридоре районного роддома, прижимаясь спиной к холодной кафельной стене, и не могла поверить, что это происходит наяву.
Внизу живота нарастала тянущая боль. Схватки.
— Пожалуйста... — прошептала она в закрытую дверь. — Ну пожалуйста...
За дверью было тихо. Та женщина в засаленном халате, с перегаром и брезгливым взглядом, даже не обернулась. Она просто ушла к себе, оставив Катю одну в промерзшем коридоре.
Катя сползла по стене на пол. Ноги отказали. Холод от кафеля пробирал даже сквозь пальто, но внутренний жар был сильнее. Схватки скручивали живот, выбивая воздух из легких.
Она достала телефон. Экран светился в полумраке, как последний маяк. Руки тряслись так сильно, что пришлось несколько раз попадать по кнопкам. Набрала номер мамы — сброс. Набрала подругу — сброс. Кому звонить, когда ты одна в чужом городе, без документов, без денег, без единой живой души рядом?
И тут телефон зазвонил сам.
Незнакомый номер. Она хотела сбросить, но палец соскользнул, и она ответила.
— Малыш... Девочка моя... — раздалось в трубке.
Катя замерла. Этот голос она не спутала бы ни с чем. Голос, который снился каждую ночь. Голос, который она не слышала полгода.
— Олежка? — выдохнула она, и слезы хлынули градом. — Боже мой... Ты живой...
— Я здесь, родная. Я вернулся. Нас обменяли. Где ты? Что случилось? Почему ты плачешь?
Катя захлебывалась словами, пытаясь объяснить всё сразу: про его мать, которая выгнала ее на улицу, про вокзал, про украденную сумку с документами, про то, что она рожает, а ее не пускают.
— Куда не пускают?! — в трубке раздался звериный рык. — Диктуй адрес! Немедленно!
Она назвала улицу и провалилась в темноту.
Всё началось задолго до этой ночи.
Катя приехала в столицу три года назад. Не за красивой жизнью, не за приключениями — она бежала от судьбы своей матери. Мать всю жизнь горбатилась на двух работах, тащила дочь, но к пятидесяти годам превратилась в тень с потухшими глазами. Катя поклялась себе, что вырвется. Что станет адвокатом. Что у неё будет другая жизнь.
Она поступила на юрфак с первого раза, но реальность оказалась жестче, чем она думала. Здесь ценились не знания, а связи и толщина кошелька. Когда списки зачисленных вывесили на стену, Катя искала свою фамилию до темноты в глазах. Не нашла.
Кто-то с нужной суммой просто отодвинул её в сторону.
Она вернулась в общагу, закрылась в туалете и долго смотрела на себя в мутное зеркало. Красные глаза, осунувшееся лицо, дрожащие губы. «Переживем, — сказала она своему отражению. — Пробьемся через год».
Но через год ничего не изменилось. Цены в магазинах росли, деньги таяли, а от контрактного обучения отделяла сумма, которую можно было заработать разве что продав почку.
Мать, глядя на её мучения, предложила взять кредит под залог квартиры. Катя отрезала: «Ни в жизнь. В эту кабалу мы не полезем».
Так вместо лекций её миром стала вонь фритюра в дешевом кафетерии у метро. День сурка: ноющие ноги, короткий сон, новая смена. Надежды затягивало жирной кухонной копотью.
В ту смену зал почти пустовал. За дальним столиком сидели двое в спортивных штанах, громко ржали и глушили дешевый алкоголь. Катя делала вид, что не замечает их, но они заметили её.
— Слышь, красавица! — крикнул один, с багровой рожей. — Иди к нам, посиди, выпей за компанию!
— Я на смене, — процедила она, пытаясь проскочить за стойку.
— Ой, какие мы недотроги! — второй сверкнул металлическим зубом и вдруг схватил её за руку. — Стой, не дергайся. Побудь с людьми, не ломайся.
От боли и страха перехватило дыхание. Она дернулась, но хватка была мертвой.
— Пустите! — закричала она. — Помогите!
В пустом зале её крик прозвучал глухо.
И вдруг раздался спокойный мужской голос:
— Уважаемые, представление окончено.
В дверях стоял мужчина. Кожаная куртка, широкие плечи, короткий ежик волос. От него веяло такой уверенной силой, что пьяницы сдулись моментально.
— Командир, да мы без претензий, — залепетал металлический зуб, отпуская руку. — Перепутали малость...
Через минуту в кафе стало тихо. Катя тряслась, обхватив себя руками.
— Спасибо вам... — выдавила она.
— Пустяки. — Он едва улыбнулся. — Проводить вас? А то эти шавки могут вернуться.
Она кивнула.
Они шли по вечернему городу, и молчание не давило, а успокаивало.
— Меня Олегом зовут.
— Катя.
— Давно здесь работаете?
— Полгода. Но ощущение, что всю жизнь.
— Не об этом мечтали?
Она усмехнулась.
— Я о юриспруденции мечтала. О кодексах и лекциях. Но у столицы другие планы — тут решили, что тарелки носить мне больше к лицу.
Олег понимающе кивнул. Не жалостливо, а по-мужски, сухо. Сам явно знал, что такое собирать жизнь по кускам.
У подъезда она остановилась. В свете фонаря его лицо казалось высеченным из камня, но глаза светились теплом.
— Знаешь, у тебя такие глаза... — вырвалось у неё. — За ними можно спрятаться от всего мира.
Он смущенно почесал затылок.
— Я зайду за тобой завтра? Провожу.
— Приходи.
Он пришел. И на следующий день, и через неделю. Никаких цветов в шелестящей упаковке — вместо этого принес пакет с антоновкой: «Для здоровья полезнее».
Через два месяца Катя переехала к нему. Это было не безумство страсти, а тихое, глубокое счастье. Олег оказался тем, кто не говорит громких слов, но делает дело. В его маленькой квартирке запахло домашними ужинами, а все тревоги он молча брал на себя.
Появилась даже жестянка из-под кофе — общая копилка. Они копили на её обучение.
— Давай сначала распишемся, — буднично сказал он однажды. — А потом и за учебу возьмемся.
Они строили планы: тихая свадьба, скромное белое платье, мама, которая наконец-то порадуется за дочь.
Но вместо свадьбы пришла повестка.
Катя вышла из душа, вытирая мокрые волосы, и застыла. Олег стоял в прихожей, сжимая в руках казенный конверт. Лицо у него было серым.
— Что там? — спросила она, хотя уже знала ответ.
Он молча протянул бумагу. Повестка.
— Только без слез, малыш, — он прижал её к себе. — Это ненадолго. Вернусь — сразу распишемся.
— Только живым вернись, — прошептала она в его плечо. — Слышишь? Только живым.
Трое суток пролетели как один миг. Вокзал, запах солярки, последние объятия.
— Дождись меня, ладно?
— Хоть всю жизнь.
Автобус уехал, и время сломалось.
Оно растянулось в бесконечную пытку ожиданием звонка. Телефон стал жизненно важным органом. Катя спала с ним в руке, вздрагивая от каждой вибрации.
А потом добавилась еще одна напасть. Утром её вывернуло от запаха кофе. Голова кружилась, тело налилось свинцовой усталостью. Сначала она списала всё на нервы.
В кабинете УЗИ пахло спиртом.
— Пять-шесть недель, — равнодушно сказала врач, водя датчиком по животу.
— Этого не может быть... Я же пью таблетки. Строго по часам.
— Нервы, девушка, — пожала плечами врач. — Гормоны сбиваются. Природа найдет лазейку.
Катя вышла в коридор и прислонилась к стене. Внутри росла новая жизнь. Их жизнь.
Она хотела кричать от счастья, но телефон молчал.
Семь дней тишины. Семь суток, когда автоответчик бездушно повторял: «Абонент недоступен».
А потом звонок.
— Олег! — закричала она в трубку. — Где ты?!
— Спокойно, родная. Я жив. Связи не было. Как ты?
— Я беременна, — выдохнула она.
Тишина. А затем тихий смех, в котором смешались счастье и облегчение.
— Катюша... Ты даже не представляешь... Это лучшее, что я мог услышать. Береги себя и малыша. Я вернусь. Клянусь.
Этот разговор стал последним. Надолго.
Шли месяцы. Живот рос, а телефон молчал.
Ката пошла в военкомат сама. Там пахло пылью и старостью. Седой комиссар долго перебирал бумаги, не глядя на неё.
— Документального подтверждения нет, — глухо сказал он. — Но по сводкам... ваш мужчина числится в плену.
Земля ушла из-под ног.
— Как в плену? — прошептала она. — Почему мне никто не сообщил?
— Без подтверждения мы не имеем права. А матери его сообщили. Она приходила.
Мать. Та самая, которая вычеркнула сына из жизни много лет назад.
У подъезда Катю ждала женщина. Дорогое пальто, идеальная укладка, надменный взгляд.
— Екатерина?
— Да.
— Я мать Олега. Татьяна Степановна. Квартира, в которой ты живешь, оформлена на мою мать. Она умерла на прошлой неделе. По закону наследница — я. Тебе нужно освободить помещение. Сегодня.
У Кати потемнело в глазах.
— Вы хоть понимаете, что Олег...
— Он не вернется, — отрезала женщина. — А ты здесь никто. Ни штампа, ни прописки. Твоё положение, — она брезгливо посмотрела на живот, — в суде роли не играет.
— Да какая же вы мать...
— Сутки тебе на сборы. Не уйдешь сама — выставлю вещи на улицу.
Этой ночью Катя не спала. Под утро ей приснился Олег — он бился в пуленепробиваемое стекло и кричал её имя, а рядом стояла мать и звенела ключами.
Утром Татьяна Степановна явилась спозаранку.
— Вещи в зубы — и на выход.
Спорить не было сил. Катя покидала в сумку самое необходимое и набрала подругу.
— Оль, я на улице.
— Дуй ко мне, — сразу отозвалась та. — Перекантуешься.
— Спасибо. Я только отдышусь и к маме уеду.
На вокзале было людно и шумно. Катя стояла на перроне, ждала поезд, прижимая к себе сумку. Хотелось есть — желудок урчал, и она пошла к ларьку с пирожками.
Удар в плечо был таким сильным, что она едва устояла на ногах. Чья-то рука вырвала сумку, и силуэт растворился в толпе.
— Держите вора! — закричала она, но её никто не услышал.
В сумке были все деньги, паспорт, обменная карта. Всё.
В дежурке полиции равнодушно царапали протокол.
— Сама виновата, мамаша, — лениво бросил сержант. — С таким пузом дома сидеть надо, а не по вокзалам шастать.
Ответить было нечего. Поезд ушел. Следующий только завтра. А денег нет.
И тут живот скрутило так, что перед глазами поплыли черные круги.
— Помогите... — прохрипела она, хватаясь за край стола. — Я рожаю...
В приемном покое роддома пахло хлоркой. Дежурная акушерка с перегаром окинула её взглядом.
— Паспорт, карту на стол.
— У меня украли всё... на вокзале... Помогите, умоляю...
— А я откуда знаю, кто ты такая? — фыркнула та. — Может, у тебя инфекция. Тут приличные роженицы лежат. Вызывай скорую, пусть везут по месту прописки.
— Я прямо здесь упаду...
— Рожай на улице, дверь с той стороны.
Замок щелкнул.
Катя сидела на холодном полу, прижимаясь спиной к стене, и смотрела на тусклую лампочку. Боль разрывала живот, но ещё сильнее разрывала душу обида.
И тут зазвонил телефон.
— Малыш... Девочка моя...
Она очнулась уже в палате. Рядом сидела медсестра и улыбалась.
— Очнулись, мамочка? Поздравляю. Сын у вас. Крошечный, но крепкий. Выкарабкается.
— Как?.. — прошептала Катя. — Как я здесь оказалась?
— Так привезли вас ночью. Скорая с мигалками. А за вами сам главврач примчался, разогнал всех.
В дверь заглянула та самая акушерка. Вид у неё был затравленный.
— Екатерина... — начала она. — Я это... извините меня...
Катя отвернулась к стене.
Позже ей рассказали, что случилось. Когда Олег услышал в трубке её крик, он рванул к командованию. Генерал, узнав, в чем дело, позвонил в Минздрав. А оттуда — губернатору. А от губернатора — главврачу.
Машина закрутилась. Через час Катю нашли в коридоре, через два — прооперировали, через три — акушерка выкладывала цветами под окнами огромную надпись: «ПРОСТИ МЕНЯ».
На морозе, на коленях, под взглядами прохожих.
Главврач метал громы и молнии:
— Ты хоть понимаешь, идиотка, что это уголовщина?! Если бы они заявление написали — ты бы уже сидела! Радуйся, что они благородные люди!
Через месяц Олег вернулся.
Он стоял на пороге дома Катиной мамы, осунувшийся, постаревший, но живой. В руках держал крошечный сверток.
— Ну здравствуй, сын, — сказал он тихо.
Катя смотрела на них и не верила своему счастью. Все бури остались позади. Впереди была только тихая, мирная жизнь.
— Знаешь, — сказал Олег вечером, когда они сидели на кухне и пили чай, — а я ведь тогда, в плену, только о вас и думал. О том, что обязан выжить. Ради тебя. Ради него.
Катя положила голову ему на плечо.
— Ты выжил. Мы вместе. Всё остальное не важно.
За окном шумели старые яблони, и где-то далеко, в большом городе, акушерка всё еще замаливала грехи, но это было уже не их дело. Их дело было здесь — беречь друг друга и растить сына.
А как думаете вы, можно ли простить человека, который едва не убил тебя своим равнодушием, если он потом на коленях вымаливал прощение? Или такие вещи не забываются?