Это сегодня, услышав фамилию «Фонвизин», среднестатистический выпускник российской школы сможет (будем надеяться) припомнить какого-то там недоросля Митрофанушку и, дай бог, старорежимную пьесу с почему-то «советским» названием «Бригадир». А в конце XVIII века Денис Иванович считался одним из самых значимых отечественных драматургов, талантливым переводчиком, прозаиком и поэтом, а также авторитетным публицистом. К его словам прислушивались, его мнение ценили, поэтому, думается, будет небезынтересно узнать о впечатлениях этого видного представителя екатерининской эпохи от Европы, куда русские дворяне ездили подлечиться и расширить собственный кругозор. В нашем случае обе эти цели наличествуют: в 1777-1778 годах Фонвизин возил супругу к европейским докторам, а еще через шесть лет отправился в Германию уже с сугубо туристическими целями.
Между прочим, побывать там Денису Ивановичу, что называется, на роду было написано. Поскольку даже его фамилия и тогда, и вплоть до середины следующего века писалась как Фон Визин (или Фон-Визин). Неудивительно, ведь родоначальником Фонвизиных был то ли остзейский, то ли восточно-прусский барон Питер фон Визен, попавший в русский плен во время Ливонской войны, да так и оставшийся в России.
Тем не менее, на родине предков нашему статскому советнику сразу как-то не показалось. Возможно, потому, что еще в Риге, за ужином у знакомых немка-служанка, обнося гостей, умудрилась опрокинуть на Фонвизина «блюдо прежирной яствы», безнадежно испортив только что сшитый специально для путешествия прекрасный шелковый кафтанец. Понятно, что после такой «прелюдии» Денис Иванович 26 июля 1784 года прибыл в Мемель (современную литовскую Клайпеду) не в самом лучшем расположении духа.
Общение, последовательно, с польскими, прусскими и собственно мемельскими таможенниками настроения его не улучшило. Ведь на каждой из таможен с «руссо туристо» за избавление от лишних хлопот содрали по гульдену.
«Таможенные приставы не у одних у нас воры и за тридцать копеек охотно отступают от своей должности», - раздраженно констатировал Фонвизин.
Отобедав, он направился в местный театр, где давали популярную тогда трагедию «Каллас». Возможно, драматург надеялся отдохнуть душой, но на сей раз ему и Мельпомена не угодила. Итогом посещения храма искусств стала краткая, но емкая рецензия:
«Мерзче ничего я отроду не видывал. Я не мог досмотреть первого акта».
В общем, на следующий день после обеда Фонвизины без сожаления расстались с Мемелем, отправившись вглубь Восточной Пруссии дорогой, пролегавшей по Куршской косе. Ночное путешествие выдалось незабываемым. Судя по всему, двигаться пришлось по самой кромке моря – «так, что вода заливала колеса». Вдобавок на Балтике разыгрался шторм, и рев бушующих волн вкупе со свистом ветра не давал глаз сомкнуть пассажирам кареты. В Розиттен (нынешний Рыбачий в Калининградской области РФ) они прибыли невыспавшимися, да и увиденное их не вдохновило.
«Rossitten есть прескверная деревнишка, - подтверждает Фонвизин. - Почтмейстер живет в избе столь загаженной, что мы не могли в нее войти».
Ладно. Переменив лошадей, двинулись дальше. Обед в еще более скудной, чем Розиттен, «деревнишке» Заркау (теперь – поселок Лесной) оказался «очень плохим», а уже на подъезде к Кёнигсбергу у экипажа лопнула задняя рессора. До города дотащились только глубоким вечером, найдя пристанище в трактире. И тут у госпожи Фонвизиной разболелся зуб! Правда, дорожная усталость дала о себе знать: несмотря на ноющую десну, Катерину Ивановну сморило, и до утра она спала. А там явился дантист, который избавил несчастную женщину от страданий, удалив и болевший зуб, и корень другого, разрушившегося намного раньше, который вырвать было все недосуг.
В Кёнигсберге Денис Иванович был не впервые, тем не менее, он счел необходимым и на сей раз отправиться на экскурсию по восточно-прусской столице. Вернувшись, занес в дорожный дневник следующее:
«Хотя я им <городом - ХП> и никогда не прельщался, однако в нынешний приезд показался он мне еще мрачнее. Улицы узкие, дома высокие, набиты немцами, у которых рожи по аршину. Всего же больше не понравилось мне их обыкновение: ввечеру в восемь часов садятся ужинать и ввечеру же в восемь часов вывозят нечистоту из города. Сей обычай дает ясное понятие как об обонянии, так и о вкусе кёнигсбергских жителей».
Короче, нанюхавшись уличных миазмов, 31 июля спозаранку Фонвизины поспешили покинуть Кёнигсберг и день напролет тряслись в карте даже без обеда, «потому что есть было нечего». Ужин в Браунсберге (сейчас – польское Бранёво) оставлял желать много лучшего. Плюс ко всему, Денис Иванович до такой степени разозлился на прусских «почталионов» (здесь – междугородные извозчики, аналог российских ямщиков - ХП), что у него зверски разболелась голова и всю ночь он «ехал в жестоком пароксизме». К счастью, рано поутру дормез вкатился в городок Пройсиш Холланд (современный Пасленк в Польше), который Фонвизиным, наконец, понравился, причем даже очень. Чистый трактир, сытный обед, внимательная прислуга – что еще нужно непритязательному русскому путешественнику?!
Проведя в Прусской Голландии бо́льшую часть дня, отправились дальше. Пароксизм у хорошо отдохнувшего Дениса Ивановича как рукой сняло, он стал здоров и весел, и следующая ночь в пути прошла благополучно. Утром 2 августа супруги были уже в Мариенвердере (теперь польский Квидзын).
«Тут обедали так дурно, как дорого с нас взяли; но город недурен и чистехонек, - пишет Фонвизин. – Поутру 5 августа имел я дурачество в другой раз рассердиться на почталионов. За всякое излишнее движение сердца плачу я обыкновенно пароксизмом. Обедали мы в преизрядном городе Ландсберге (Ландсберг-на-Варте в Бранденбурге – ХП), где начал я чувствовать головную боль, которая всю ночь в дороге много меня беспокоила. С того времени сделал я себе правило, которого и держусь: никогда на скотов не сердиться и не рваться на то, чего нельзя переделать. Я дал волю вести себя, как хотят, тем наипаче, что с ними нет никакой опасности быть разбиту лошадьми. Я отроду прусским и саксонским почталионам не кричал: тише! - потому что тише ехать невозможно, как они едут; разве стоять на одном месте».
Устроив днёвку в Кюстрине, Фонвизины заночевать решили во Франкфурте-на-Одере. И горько об этом пожалели. Трактир, который им отрекомендовали как лучший в городе, на поверку оказался настоящей дырой, набитой клопами и блохами, которые не преминули воспользоваться случаем насосаться русской кровушки. Как следствие, дорожный дневник пополнился следующей записью:
«Франкфурт вообще показался нам несносен; мрачность в нем самая ужасная. Надобно в нем родиться или очень долго жить, чтоб привыкнуть к такой тюрьме. Проснувшись, или, лучше сказать, встав с постели очень рано, ни о чем мы так не пеклись, как скорее выехать».
Как ни странно, улучшить мнение о Пруссии (точнее, о пруссаках) Фонвизиным помогло очередное ДТП. На са́мом въезде во Фридланд (речь не о восточно-прусском городе, нынешнем Правдинске, а о его бранденбургском «тезке» - ХП) передняя ось кареты, как выражался известный булгаковский герой, – «хрусть, пополам!» Денис Иванович уже готов был в очередной раз проклясть незадачливых «почталионов», как вдруг к застрявшему посреди дороги транспортному средству начали во множестве сбегаться люди. «Бить будут!» – струхнул было драматург, но тут же убедился в ошибочности своих суждений.
Пруссаки (или бранденбуржцы, если хотите) всячески выражали свое сочувствие потерпевшим крушение путешественникам. Тут же объявился кузнец, пообещавший елико возможно быстро исправить повреждение. А пока супругов отвели в дом местного городничего. Stadtrichter и его семейство приняли Фонвизиных чрезвычайно радушно: отвели комнату для ночлега, угостили отменным ужином, в общем, сделали все для того чтобы русские не забыли фридландского гостеприимства.
«Карета наша готова была к утру, и мы расстались с сими добродетельными людьми, будучи весьма тронуты их честностию», - вспоминает Денис Иванович.
Столь же любезен оказался и почтмейстер в городке Лёбау. Тем паче путешественникам повезло застать «предоброго старика» тотчас по его возвращении из гостей, где он недурно подгулял и теперь любил весь мир. Захмелевший немец, рассыпаясь в комплиментах мадам Фонвизиной, то и дело целовал ей руку, потчевал гостей всем, что только мог отыскать в своих кладовых и вообще, что называется, был в ударе.
Правда, потом вновь началась полоса невезения. В трактире Люкау Фонвизиным пришлось страдать от кровососущих насекомых не меньше, чем во Франкфурте. Обед в Герцберге оказался отвратителен. В Торгау карета прибыла уже в сумерках.
«Предлинный и превысокий крытый мост по Эльбе, чрез который мы ехали при ночной темноте, так страшен, что годился б чрезмерно хорошо к принятию в масоны, - описывает Фонвизин. - Мы думали, что нас везут в жилище адских духов. <…> К обеду приехали мы в город Эйленбург. Тут попринарядились, чтоб въехать в Лейпциг, куда в седьмом часу пополудни благополучно приехав, стали в hotel de Baviere. Мы еще здесь живем и так устали от дороги, что, кажется, никогда не отдохнем. Сим заключаю теперь мой журнал. Лейпциг, 17/28 августа 1784».
Надо заметить, в Лейпциге Дени Иванович несколько подобрел, признав, что и в Германии есть кое-какие сто́ящие вещи. Например, городские бани с отдельными ванными кабинами для клиентов:
«Вода проведена машиною к стене, к которой прикреплена ванна. У стены подле ванны два винта. Повернув один, пустишь воду теплую; повернув другой, холодную; так что сидящий в ванне наполняет ее столько и такою водою, как сам захочет. Чистота, услуга и удобности, можно сказать, неописанны. Жаль, что у нас нет такого приятного и для здоровья полезного установления».
Прекрасное впечатление на него произвели и фруктовые сады в Западной Пруссии. Но по большей части Фонвизин, все-таки, возмущался. Местных извозчиков иначе как скотами не называл, утверждая, что нужно быть ангелом, чтобы сносить их грубость.
«Каких-то двадцать наших верст везет целых восемь часов, - негодовал литератор (вспомним более позднего классика: «Какой русский не любит быстрой езды?»). – При этом всеминутно останавливается, бросает карету и бегает по корчмам пить пиво, курить табак и заедать маслом. Из корчмы не вытащить его до тех пор, пока сам изволит выйти. Вообще сказать, почтовые учреждения его прусского величества гроша не стоят».
Опять-таки в силу менталитета русский турист откровенно скучал на пикниках, куда его приглашали.
«Все немецкие гульбища одинаковы. Наставлено в роще множество столиков, за каждым сидит компания и прохлаждается пивом и табаком. Я спросил кофе, который мне тотчас и подали. Таких мерзких помой я отроду не видывал - прямое рвотное! По возвращении домой мы потчевали компанию чаем, который немцы пили как нектар».
Великий литератор оказался не менее великим патриотом, практически всегда отдавая Родине предпочтение перед чужбиной.
«Вообще сказать могу беспристрастно, что от Петербурга до Ниренберга (Нюрнберга – ХП) баланс со стороны нашего отечества перетягивает сильно. Здесь во всем генерально хуже нашего: люди, лошади, земля, изобилие в нужных съестных припасах - словом, у нас все лучше, и мы больше люди, нежели немцы. Это удостоверение вкоренилось в душе моей, кто б что ни изволил говорить».
Справедливости ради, заметим: дабы получить возможность сравнивать, нужно иметь возможность бывать за границей, что и тогда могли позволить себе далеко не все россияне. Это, кстати, косвенно подтверждал и сам Фонвизин, подводя итог своим странствованиям:
«Много приобрел я пользы от путешествия. Кроме поправления здоровья, научился я быть снисходительнее к тем недостаткам, которые оскорбляли меня в моем отечестве. Я увидел, что во всякой земле худого гораздо больше, нежели доброго, что люди везде люди, что умные люди везде редки, что дураков везде изобильно и, словом, что наша нация не хуже никоторой и что мы дома можем наслаждаться истинным счастием, за которым нет нужды шататься в чужих краях».