Ссора началась из-за ерунды — как почти все серьёзные ссоры.
Мира пришла домой в половине восьмого, уставшая, с тяжёлыми пакетами. На работе был сложный день — сдавала квартальный отчёт, переделывала дважды, в итоге задержалась на два часа. В пакетах было всё для ужина, потому что в холодильнике с утра оставалась только горчица и полпачки масла.
Константин сидел в гостиной с телефоном. Поднял взгляд, когда она вошла, и снова опустил.
— Долго, — сказал он.
— Отчёт, — ответила Мира и пошла на кухню.
Разобрала пакеты, поставила воду. Переоделась в халат — прямо там же, в кухне, потому что идти в комнату было лень. Начала резать овощи.
Константин вошёл через десять минут.
— Что на ужин?
— Курица с овощами.
— Опять?
Мира положила нож.
— Костя, что значит «опять»? Ты готовил на этой неделе?
— Я работаю.
— Я тоже работаю. Ты это только что видел.
— Я зарабатываю больше.
— И что это меняет?
Он не ответил. Налил воды, выпил, поставил стакан не туда — прямо на разделочную доску. Мира убрала стакан. Они помолчали.
— Костя, — сказала она, — если ты хочешь поговорить о чём-то — давай поговорим. Только нормально.
— Мне не о чём говорить.
— Тогда дай я приготовлю.
Он не ушёл. Стоял у холодильника, смотрел в окно. Мира снова взяла нож, продолжила резать. В кухне было тихо — только нож о доску и вода на плите.
— Ты вчера опять ночью читала, — сказал он вдруг.
— Читала.
— Я не мог заснуть.
— Я читала с телефоном, подсветка на минимуме.
— Всё равно мешало.
Мира опустила нож.
— Костя, что происходит?
— Ничего.
— Ты пришёл на кухню не за водой. Говори.
Он обернулся. Лицо было какое-то сжатое — не злое, а именно сжатое, как бывает у человека, который долго держал что-то в себе и вот держать уже невозможно.
— Мира, я устал.
— От чего?
— От всего этого.
— Уточни.
— От этой жизни. От этой квартиры. От того, что каждый вечер одно и то же — ты с пакетами, я с телефоном, курица с овощами, спать.
Мира смотрела на него.
— Хочешь что-то изменить — давай изменим. Съездим куда-нибудь, придумаем что-то. Мы сто лет никуда не ездили.
— Дело не в поездке.
— А в чём?
Он помолчал. Смотрел мимо неё — в стену, в окно, куда угодно, только не на неё.
— Я никогда тебя не любил.
Мира замерла.
Он сказал это ровно, без крика, без дрожи в голосе. Просто произнёс — как произносят факт, который устали скрывать.
Тишина была секунд пять. Вода на плите закипела — крышка кастрюли задребезжала, пар пошёл в сторону.
Мира не двинулась с места. Смотрела на мужа. И потом — медленно, почти незаметно — уголки её губ чуть дрогнули. Не заплакала. Улыбнулась.
Не широко, не торжествующе. Просто — тихая, странная улыбка, которую Константин не ожидал увидеть. Он смотрел на неё и не понимал.
— Мира, — сказал он.
— Подожди, — ответила она и подошла к плите, убавила огонь.
— Что «подожди»?
Она обернулась.
— Костя, сядь.
— Я стою.
— Сядь, пожалуйста.
Он сел — медленно, как садятся, когда не совсем понимают, зачем, но что-то в голосе заставляет. Мира вытерла руки о полотенце, тоже села — напротив.
— Ты знаешь, сколько раз ты это говорил? — спросила она.
— Что?
— Вот это. Что не любил. Или что устал. Или что всё не так.
— Я говорил?
— Первый раз — на четвёртый год. Мы поругались из-за твоей матери, ты хлопнул дверью и крикнул с лестницы. Второй раз — когда не получил ту должность и пришёл домой злой. Третий — ещё через три года, не помню уже из-за чего. — Мира смотрела на него спокойно. — Каждый раз я плакала. Каждый раз не спала ночь. Один раз даже чемодан начала собирать.
— Я не помню.
— Я помню.
Он молчал.
— Костя, ты так говоришь, когда тебе плохо. Не мне. Тебе. Когда что-то не получается или что-то давит — ты говоришь это мне, потому что я рядом.
— Мира...
— Дай скажу.
Он замолчал.
— Я перестала плакать три года назад. Не потому что мне стало всё равно. А потому что поняла — это не про меня. Это про тебя. И про то, что тебе сейчас тяжело.
Константин смотрел на неё.
— Что тебе сейчас тяжело? — спросила она. — По-настоящему.
Он долго молчал. Мира не торопила.
— На работе, — сказал он наконец. — Уже полгода. Новый директор, всё перекраивает, людей убирают. Я не знаю, буду ли я там через год.
— Ты мне не говорил.
— Не хотел грузить.
— Полгода.
— Да.
Мира встала, подошла к плите — проверила воду, убавила ещё немного. Вернулась, снова села.
— Почему не сказал?
— Потому что ты и так устаёшь. Потому что у тебя свои дела. Потому что я должен сам справляться.
— Кто тебе это сказал?
— Что?
— Кто сказал, что ты должен сам?
Он пожал плечами — не уклоняясь, просто не знал, что ответить.
— Костя, мы пятнадцать лет женаты. Я не посторонний человек.
— Я знаю.
— Не похоже.
Он опустил голову. Посмотрел на стол — на разделочную доску, на нож, на горку порезанных овощей.
— Мира, я правда иногда не понимаю, что с нами.
— Что именно?
— Мы живём — нормально. Не ругаемся особо. Всё есть. Но иногда — пустота какая-то. Как будто рядом, но не вместе.
Мира помолчала.
— Это я слышу, — сказала она.
— Ты не обижаешься?
— На что? На правду?
— Ну.
— Нет, — сказала Мира. — Я сама это чувствую. Ты на работе, я на работе, встречаемся вечером — и оба уже пустые. Так и живём.
— И что с этим делать?
— Не знаю, — ответила она честно. — Но это другой разговор. Совсем другой, чем «я никогда тебя не любил».
Константин поднял глаза.
— Прости за это.
— Уже.
— Мира, я не хотел тебя обидеть.
— Я знаю.
— Но это всё равно гадко — так говорить.
— Гадко, — согласилась она. — Только я теперь знаю, что это сигнал. Ты так говоришь — значит, что-то копилось. Значит, надо разговаривать.
Он смотрел на неё — с каким-то новым выражением, которое трудно было назвать точно. Не виноватым и не растерянным. Скорее — внимательным. Как смотрят на человека, которого, оказывается, не до конца знали.
— Откуда ты такая? — спросил он.
— Какая?
— Спокойная.
— Я не всегда спокойная, — сказала Мира. — Просто с опытом.
Они помолчали. За окном стемнело — апрельский вечер, быстро темнеет. На улице зажглись фонари.
— Расскажи про работу, — сказала Мира. — Нормально расскажи. Что происходит, чего ты боишься.
— Долго рассказывать.
— Ужин через двадцать минут. Успеешь.
Константин вздохнул. Потёр лоб, как делал всегда, когда собирался с мыслями.
— Новый директор пришёл в октябре. Сразу начал менять структуру. Мой отдел трогал последним, но в прошлом месяце сказал, что будет сокращение. На сколько — не говорит. Кого — тоже.
— Тебя предупреждали лично?
— Нет.
— Значит, пока ничего конкретного.
— Пока. Но атмосфера — хуже некуда. Люди нервничают, друг на друга косятся.
— Ты с ним разговаривал — с директором?
— Нет.
— Стоило бы.
— Я не знаю, как к нему подойти.
— Попросить встречу. Прямо, без обиняков. Сказать, что хочешь понять перспективы. Любой нормальный руководитель это оценит.
— А если не нормальный?
— Тогда всё равно будешь знать, что имеешь дело с ненормальным, — и это тоже информация.
Константин усмехнулся — чуть-чуть, одним углом рта.
— Ты как будто не боишься ничего.
— Боюсь, — сказала Мира. — Просто я боюсь неизвестности больше, чем плохих новостей. Плохие новости хотя бы можно решать.
Она встала, занялась ужином. Константин сидел, смотрел, как она двигается по кухне. Помолчал, потом спросил:
— А ты почему не сказала, что чемодан собирала?
Мира не обернулась.
— Потому что не уехала.
— Почему?
— Потому что у нас дочь была маленькая. И потому что ты вернулся и извинился. Не вспомнил что говорил, но извинился — за ссору. Мне хватило.
— А если бы не извинился?
— Не знаю, Костя. Это было давно.
Он замолчал. Потом поднялся, подошёл к ней — встал рядом, взял вторую доску.
— Что резать?
— Вот, лук.
Он взял нож. Они стояли рядом, молча. Только ножи, доски, запах лука.
— Мира, — сказал он через минуту.
— Что?
— Я рад, что ты не уехала.
— Я тоже.
Поужинали тихо. Разговаривали о дочери — Таня сейчас жила в другом городе, училась на третьем курсе, звонила раз в неделю. Константин сказал, что давно не слышал её голос, всё переписка. Мира сказала — позвони сам, не жди.
— Позвоню, — согласился он.
После ужина он убрал тарелки, она вымыла. Привычно, без слов — за пятнадцать лет такие вещи делаются сами.
Потом сидели в гостиной. Мира взяла книгу, Константин — телефон. Потом отложил телефон и тоже взял книгу — ту, что давно лежала на полке нераскрытой.
Мира искоса посмотрела на него.
— Что это у тебя?
— Дочка посоветовала. Говорит, интересная.
— Когда успела?
— Ещё в прошлый приезд. Я забыл, сейчас нашёл.
Они сидели и читали. В комнате было тепло, за окном шёл дождь — тихий, весенний, без ветра. Иногда Константин что-то говорил — про книгу или просто так, Мира отвечала.
В одиннадцатом часу он отложил книгу.
— Мира, — сказал он, — я запишусь на встречу к директору. Завтра с утра.
— Хорошо.
— Ты права. Надо знать.
— Да.
— Если что — придумаем что-то.
— Придумаем.
Он помолчал.
— Мира, ту улыбку я так и не понял.
Она подняла взгляд от книги.
— Какую?
— Когда я сказал… ну. Ты улыбнулась. Почему?
Она подумала секунду.
— Потому что устала бояться этой фразы. Пятнадцать лет боялась — вдруг однажды скажет, и это будет правда. А потом в какой-то момент поняла, что когда ты это говоришь, у тебя глаза не такие. Не как у человека, который говорит правду.
— А какие?
— Как у человека, которому больно и он не знает, куда это деть.
Константин молчал.
— Вот и улыбнулась, — сказала Мира. — Не потому что смешно. А потому что отпустило.
Он смотрел на неё.
— Ты могла бы сразу сказать, — произнёс он наконец.
— Ты бы не услышал.
— Почему?
— Потому что слышат, когда готовы. — Она снова открыла книгу. — Спи уже.
Он встал, потянулся. Уже в дверях остановился.
— Мира.
— Что?
— Я люблю тебя.
Она не подняла взгляд от книги.
— Я знаю, — сказала она.
Дождь за окном шёл ровно. Мира читала ещё час, потом убрала книгу на полку. Выключила свет в гостиной, прошла в спальню.
Константин спал. Дышал ровно, спокойно.
Она легла, закрыла глаза. Подумала мельком — надо написать Тане завтра, узнать, как у неё. И надо купить нормальный чай, кончился.
Заснула быстро — как засыпают люди, у которых день закрыт, а не оборван.