Грибы в наших лесах всегда удивляли своим разнообразием и обилием. Сразу на опушке леса, будто девки, начинали щеголять ситцевыми нарядами сыроежки, свежие, румяные, как после дождя, сами просящиеся в корзину. Поглубже в чаще, прячутся от постороннего взгляда, черныши- монахи, подглядывающие украдкой из-под черных своих клобуков. На взгорье, в красном лесу стоят на страже рыжики, будто стрельцы царские, а рядом в хороводах красуются павы- волнушки, модничая мягкой бахромой своего наряда.
Плодовитые простолюдины- опята, кучками ютятся на дряхлом пне, громоздясь друг на друге, как в общинной семье, а скользкие маслята, наоборот, спешили отделиться от своей семьи и жить единоличниками— все они XVII веке были приписаны к «подлым людишкам», по сравнению с благородными мужами с голубой кровью.
Так по грибам можно разложить всю иерархическую лестницу от низов и до верхушки, где вершиной, непременно, должны стать точеные балясины статных боровиков, напоминающих принцев крови московских бояр Романовых, как и благородные грузди в белых широкополых шляпах, составляющие свиту царского двора. Боровики Романовы появились в наших лесах еще при Иване Грозном, который наградил их мещерскими землями, в знак признания родства по своей жене Анастасии Романовой Захарьиной- Юрьевой.
Этим сиятельным князьям, как и чопорным графьям, так и тучным баронам и генералам, которые кичились друг перед другом своей родовитостью и близостью ко двору, могло быть только одно применение— принести себя на пользу своему отечеству, и только это давало им право возноситься перед податным населением, которое их за это кормило, или просто пойти под нож грибника, как это не раз бывало в нашей истории.
После того как любвеобильный наш царь Алексей Михайлович, случайно застал у своего боярина Артамона Матвеева, красивую девку Наталью Кирилловну, «женщину в самых цветущих летах, росту величавого, с черными глазами навыкате, лицо имеет приятное, рот круглый, чело высокое, во всех членах изящная соразмерность, голос звонкий и приятный и манеры самые грациозные». Царь так воспылал в чувствах, что сразу захотел сделать её царицей, а многочисленных её нетитулованных братьев Нарышкиных признал за свою родню, как когда-то Иван Грозный признал Романовых. Такой титул им понравился больше— история всегда повторяется, как не выученный урок прошлого.
Так и повелось, что рядом с Романовыми теперь всегда находились Нарышкины. Официально в наших краях они появились благодаря племяннику Петру Алексеевичу, который подарил огромную часть Верхоценской волости своему дяде Льву Кирилловичу Нарышкину. После Петра I «Род Нарышкиных сделался на вечные времена славным»
Особой популярностью этот род отмечен не был, разве, что Нарышкинское барокко приходит на ум. Это стилистическое направление в архитектуре, возникшее в конце XVII — начало XVIII веков при строительстве церквей сочетая двухцветность в узоре красного кирпича с белым камнем. Впервые это появилось в узорах, Церкви Покрова Пресвятой Богородицы, что в Филях, возведенная в 1690–1694 годах на средства Льва Кирилловича Нарышкина, родного брата царицы Натальи. Церковь относится к типу «иже под колоколы», это когда колокольня размещается внутри церкви.
Этот стиль назовут «Нарышкинским барокко» только в 1920 году и это прославит род Нарышкиных. Вот так близость, к власть имущим, творит чудеса именем тех, кто мало чем этому обязан, забывая реальных творцов-архитекторов этого стиля: Якова Бухвостова, Сергея Турчинова и Петра Потапова. Последний известен исключительно по надписи на фасаде церкви Успения Пресвятой Богородицы на Покровке, построенной 1696–1699 и снесенной в 1936 году. Надпись гласила: «Лета 7204 октября 25 дня дело рук человеческих, делом именем Петрушка Потапова».
Как-то читая старинный журнал, я случайно обнаружил в нашей глуши церковь в селе Кермиси, тоже построенную при посредничестве господ Нарышкиных. Сразу предупреждаю, что тут мы не обнаружим никакой помпезности в продолжении изящного барокко, к сожалению, не обнаружим и самой церкви.
Между тем эта церковь была. Она тут стояла целый век на высоком, левом берегу реки Кермиси, напротив барского дома Нарышкиных. Церковноприходская книга гласит следующее: «Сей храм в селе Кермиси поселенный в лесных и неудобь- проходных местах Господином Александром Львовичем Нарышкиным (1760–1826) первозданным». Храм имел два престола: главный во имя Рождества Христова, а предельный во имя Скорбящей Божьей Матери. Освещен был в 1823 году.
Церковь как церковь – эка невидаль! Дело не в том, что это нарышкинская церковь. Эта церковь первая, построенная в наших дремучих лесах, в правобережной стороне реки Цны, чтобы просвещать божиим словом заблудшие сердца наших предков, высылаемых сюда со старых сел Шацкого уезда.
Прихожанами этого храма были и мои предки и, хотя со стороны помещика участи в строительстве этого храма было мизерное: приказал, распорядился, двинул процесс, но и это заслуживает похвалы потомков, этому господину Нарышкину Александру Львовичу, чего не могу сказать про его внука Сергея Кирилловича Нарышкина (1819–1855). Этот последний представитель Нарышкиных в наших краях своим самодурством и жестокостью перечеркнул то немногое хорошее, что оставил его дед.
Однажды он со своей многочисленной свитой, охотясь в здешних местах поднимаясь верхом на своих конях на Львовскую гору и на вершине догоняют крестьянскую повозку с большой бочкой дегтя. За то, что крестьянин не успел уступить дорогу барину, тот распалился, закипел от злости, выхватил пистолет и пристрелил лошадку крестьянина. Его свита засунули испуганного крестьянина в опустошенную бочку и швырнули с горы, под улюлюкание и свист. В другой раз на свиту этого озорника залаяла церковная собачка. Он приказал поймать её и повесить на церковных воротах, той самой церкви, что построил его дед.
Это исчадие ада был не просто Нарышкиным, обесчестившего имя своего деда, но и право называться человеком тоже не имеет. Он назначал сюда смотроков «нехристей», «кровопивцев» из поляков и татар, как называли их старики в то время, а эти выбирали себе таких же бурмистров, старост, вытчиков и все вместе «кровопивствовали». Он также своими выходками бросает тень на свою сестру Александру Кирилловну Нарышкину (1817–1856) мать всеми уважаемого графа Иллариона Ивановича Воронцова-Дашкова (1837–1916).
Если сравнивать человеческую пользу отечеству с грибами, то этому Нарышкину более всего подошел бы гриб мухомор, а свиту его сравнил бы с поганками. Не завидная их участь: ни в ложной красоте, ни в ядовитом вкусе. Мухомор дьявольски красив, но без добрых дел никому не интересен. Редко кто удержится от соблазна, чтобы не дать ему пинка.