'Дальше фронта не пошлют'

Есть журналисты, которые пишут летопись времени. А есть те, кто сами вписаны в эту летопись кровью — своей и чужой, вырванными страницами фронтовых блокнотов и осколками мин, застрявшими в теле. Ко вторым из них, безусловно, принадлежал Сергей Мартынович Гриняев. Он был из той плеяды фронтовиков, чей характер закалила лютая сибирская стужа и жаркий огонь боёв, а пройти сквозь все испытания помогли солдатская взаимовыручка и железное правило: 'Дальше фронта не пошлют'. Эта фраза, пронесённая им через всю жизнь, стала его главным творческим кредо. Нога, оставленная в воронке Декабрь 1943 года, Городокская операция, страшные бои на Витебщине. Гвардии майор редактор дивизионной газеты Сергей Гриняев, как всегда, не в штабной землянке, а там, где рвутся мины. Молодые бойцы, попавшие под плотный огонь, залегли. Заминка в наступлении смерти подобна. Гриняев поднимается во весь рост и делает шаг вперёд, увлекая за собой цепь. Но под ногой — не земля, а смерть. От страшного взрыва на миг помутнело сознание. Очнулся он от дикой боли и странного ощущения: нога болтается плетью, держится на каком-то лоскуте кожи и сухожилии. Рядом уже суетятся бойцы, у девушки-санинструктора лицо бледное, руки трясутся. Гриняев понимает: пока они будут возиться с ним, под шквальным огнём полягут все. Да и как тащить его, майора, с такой раной? Это же верная гибель для санитаров. Решение пришло мгновенно. То, что не снилось никаким сценаристам военных драм. Он выхватил финку. — Ребята, отойдите, — скомандовал он. Одним движением перерезав сухожилие, Гриняев отделил себя от изувеченной ноги, оставив её в воронке. Чтобы жить. Чтобы идти дальше. Чтобы писать. Это не просто эпизод биографии. Это символ всей его судьбы: он готов был отсечь от себя всё лишнее, что мешало идти вперёд. Ради правды. Ради победы. Ради тех, кто остался в строю. 'Голос гнева' После госпиталей и протезирования он вернулся к своему главному оружию — перу. Но война не отпускала. Она жила в нём осколками, фантомными болями и сотнями голосов, которые он слышал в окопах. Голоса эти были молодыми. Авторами его дивизионки 'Красноармейская правда' были мальчишки, поседевшие в двадцать лет. Они писали стихи на клочках бумаги, зажигая цигарки от трассирующих пуль. Гриняев собирал эти строки, как святые мощи. Он знал: если он не сохранит их, то они исчезнут в сумраке небытия. В 1978 году, через пять лет после его смерти, вышла книга 'Седая юность'. Тоненькая, в мягком переплете, всего 111 страниц. Но каждая страница — как выстрел. Гриняев мечтал, чтобы голоса поэтов, убитых войной, не канули в Лету. Особенно дорога была ему глава 'Голос гнева', где он собрал стихи гвардии лейтенантов и рядовых, шагнувших в бессмертие. Гриняев предварял эту подборку заветом, который должен знать каждый, кто берёт в руки книгу о войне: 'Стихи нельзя читать равнодушно, без душевного озноба. Если этот озноб пронзил ваше сердце, значит, творческий заряд, который дала война, не пропал даром'. И сегодня, когда открываешь машинописный оригинал рукописи, хранящийся в музее Барнаула, этот озноб пробирает до костей. Потому что эти строки написал не просто журналист. Их писал солдат, перерезавший путы, связывавшие его с изувеченной плотью, чтобы донести до нас правду. Зубами дверь не открывают В 1954 году образовалась Липецкая область. В новую редакцию 'Ленинского знамени' по рекомендации ЦК прибыл майор с протезом вместо ноги и с несгибаемым характером вместо диплома. Редакция была под стать политруку: фронтовики Башкуров, Высоцкий, Глубоков, Останков — люди 'особого замеса', которых пулями не испугать, а партийным окриком — тем более. Гриняев возглавил отдел партийной жизни. Звучит скучно? На самом деле, это была самая опасная работа. Потому что он писал не о том, как партия ведёт народ к светлому будущему, а о том, как секретари райкомов 'забывают дорогу в колхоз', а агрономы 'кучей бумаг' подменяют настоящее дело. В ноябре 1954-го он опубликовал статью, где по делу раскритиковал руководителей Усманского района. И сразу же на редакцию надавили. Начальство требовало 'проработать', покарать, заклеймить. Гриняева вызвали на ковёр. Чиновники, мнившие себя хозяевами жизни, грозили фронтовику партийными выводами. Сергей Мартынович слушал молча. А потом спокойно сказал: — Товарищи, вы, видимо, забыли, где я был до того, как сесть в это кресло. Дальше фронта меня уже не пошлют. Я там был. А вот вы там не были. Поэтому давайте ближе к делу... Спорить с человеком, который сам себе ампутировал ногу на минном поле, было бесполезно. 'Проработка' на этом завершилась, а Гриняев продолжил и дальше нести слово правды. Журналист Виктор Кузьмин, работавший с ним в 'Сельской нови', вспоминал его уроки стилистики. Однажды Кузьмин принёс материал, Гриняев прочитал и начал править. Молодой корреспондент заспорил: — Но ведь можно и так мысль подать, Сергей Мартынович! Ветеран поднял глаза и выдал афоризм, который Кузьмин запомнил на всю жизнь: — Можно и дверь зубами открывать. Только зачем, когда руки есть? Учитель требовал работать руками — профессионально, чисто, без надрыва, но с достоинством. Как он сам работал всегда. Потомки Диогена и вечность В канун 1957 года Гриняев написал памфлет 'Потомки Диогена', который прогремел на всю область. Он прошёлся по начальникам-сквернословам, которые в кабинетах 'выкаблучивают такое, что древнегреческому цинику и не снилось'. Он бил не в бровь, а в глаз. Он писал о 'руководителях типа Глумова', которые думают, что сила руководящей персоны — в мате и кулаке. Это было дерзко. Это было гениально. И это было правдой. Коллеги боготворили его за бесстрашие. Ему одному разрешали сдавать материалы в набор, минуя секретариат. Потому что его тексты были безупречны, как выстрел снайпера. Ни одного лишнего слова. Ни одной фальшивой ноты. В январе 1973 года сердце солдата остановилось. Прожил он всего 60 лет. Война забрала его не тогда, в 43-м, а догнала через 30 лет, в мирной тишине. Но остались статьи. Осталась 'Седая юность'. Остались ученики и память. И осталась та самая воронка, где он потерял свою ногу. Там, под Витебском, до сих пор плачет по нему земля. А здесь, на Липецкой земле, плачут по нему страницы старых подшивок. Потому что когда такой человек уходит, газетная бумага становится горькой на вкус. Фото из архива автора