Я смотрела на женщину в зеркале и не узнавала её. Синяк под глазом уже позеленел по краям, губа распухла. Волосы, которые год назад блестели и пахли дорогим шампунем, теперь свалялись в тусклый хвост. Тридцать два года, а выглядела на все сорок пять.
— Ты чего там застряла? — рявкнул Макс из комнаты. — Пиво кончилось!
Я вздрогнула. Автоматически. Как вздрагивала теперь от любого громкого звука.
Год назад я ушла от Андрея. Помню, как собирала вещи, а он стоял в дверях спальни и молчал. Не кричал, не упрашивал. Просто смотрел, и в глазах была такая тихая боль, что я отвернулась. Не могла выдержать.
— Я не чувствую себя живой с тобой, — сказала я тогда. — Ты слишком правильный. Слишком предсказуемый.
Андрей кивнул. Взял мою сумку и отнёс в машину. Даже в момент разрыва он оставался заботливым. И это бесило сильнее всего.
Макс был другим. Высокий, с татуировками на руках, с этой опасной улыбкой, от которой внутри всё переворачивалось. Он появился в моей жизни как взрыв — громкий, яркий, ослепительный. Мы познакомились в баре. Он подошёл, положил руку мне на талию, наклонился к уху:
— Ты слишком красивая, чтобы сидеть одной.
Пошлость, да. Но тогда казалось дерзостью. Страстью. Тем, чего мне не хватало с Андреем, который по вечерам читал книги и варил мне какао с корицей.
Первые месяцы с Максом были как наркотик. Секс посреди ночи. Поездки неизвестно куда. Он не строил планов, не думал о завтра — жил здесь и сейчас. Я чувствовала себя свободной. Живой. Настоящей.
А потом началось.
Сначала мелочи. Он попросил не надевать короткую юбку — мол, другие мужики смотрят. Я посмеялась, но юбку сменила. Потом он полез в мой телефон. Нашёл переписку с бывшей коллегой Дмитрием — обычную, рабочую. Макс два часа орал, что я шлюха. Потом прижал к стене и поцеловал так, что перехватило дыхание. Извинился. Принёс цветы.
Я простила. Решила, что это ревность. Что он просто очень любит.
Дальше — больше. Он запретил встречаться с подругами. Сказал, что работа у меня дурацкая, что начальник на меня косо смотрит. Я уволилась. Макс обрадовался — теперь я могла больше времени проводить дома, готовить ему, ждать его.
Деньги кончились быстро. Мои сбережения Макс потратил на новый мотоцикл. Когда я возмутилась, он ударил меня в первый раз. Ладонью, не кулаком — как будто это имело значение. Я стояла, держась за щеку, а он уже выходил за дверь. Вернулся через три дня. Пьяный, с букетом роз.
— Прости, зайка. Я не хотел. Просто ты меня довела.
И я поверила. Потому что альтернатива была страшнее — признать, что я бросила нормального мужчину ради этого.
Сегодня утром я нашла в его куртке чужую заколку. Спросила. Он засмеялся.
— Ревнуешь? А сама-то какая была святая, когда от мужа сбежала?
И ударил. Кулаком. В лицо.
Я лежала на полу и думала об Андрее. О том, как он по субботам делал мне завтрак в постель. Как гладил по голове, когда у меня болела голова. Как никогда не повышал голос. Я считала это скучным. Пресным. Не понимала, что это называется любовью.
Макс ушёл. Хлопнул дверью так, что задрожали стёкла. Я поднялась, дошла до ванной. Посмотрела в зеркало.
Вот она. Женщина, которая выбрала страсть вместо тепла. Которая перепутала силу с жестокостью, а заботу — со слабостью.
Телефон лежал на полке. Я взяла его. Номер Андрея всё ещё был в контактах. Палец завис над экраном.
Позвонить? Попросить прощения? Сказать, что я была дурой?
Но что, если он не возьмёт трубку? Или возьмёт — и в голосе будет та самая тихая боль, которую я когда-то не смогла выдержать?
Я опустила телефон. Открыла кран, умылась холодной водой. Синяк не исчез. Распухшая губа не спала.
Но что-то изменилось. Я больше не отводила взгляд от зеркала.
Завтра я соберу вещи. Те немногие, что остались. Уйду, пока Макс не вернулся. Дальше — не знаю. К родителям, к подруге Свете, которая сто раз звала. Куда угодно, только не сюда.
Андрею я не позвоню. Это было бы нечестно — возвращаться сломанной, когда ушла целой. Я не знаю, простил ли он меня. Не знаю, нашёл ли кого-то ещё — нормального, кто оценит его какао с корицей и книги по вечерам.
Но я точно знаю одно: больше никогда не перепутаю страсть с любовью. И не назову насилие силой.
В зеркале всё та же женщина. С синяком, с распухшей губой, с тусклыми волосами. Но в глазах — впервые за год — что-то живое.
Может, не всё потеряно.