Мы сидели в кабинете Ивана Васильевича, и за окном уже давно погасли огни в общаге напротив — только фонарь под самым окном лукаво подмигивал, приглашая то ли допивать, то ли расходиться. Профессор Трезвый, мой старый друг и наставник в вопросах, о которых в приличном обществе говорят полушепотом, сегодня был в ударе. Мы говорили о странной природе человеческого существа: о том, что, зная о последствиях, люди всё равно пили, пьют и, подозреваю, будут пить всегда.
— Ведь это удивительно, мой друг, — говорил Иван Васильевич, теребя кисточку своей любимой вязаной кофты, которая, кажется, помнит ещё оттепель шестидесятых. — Человек — существо, мыслящее категориями выгоды и безопасности. Он строит атомные электростанции и пишет программы, которые отправят ракету в пояс астероидов. Но при этом он добровольно принимает внутрь жидкость, лишающую его способности этот самый код писать, а станцию — контролировать. Абсурд? Безусловно. Но какой же это восхитительный, какой человечный абсурд!
Комната вдруг обрела плавную корабельную качку, а слова профессора — неожиданную музыкальность. Мы дегустировали какой-то невероятный яблочный кальвадос из Нормандии, и я, кажется, несколько увлекся.
— Иван Васильевич, — перебил я его, чувствуя необходимость в исповеди. — А ведь я, кажется, уже порядочно... того. Пьян.
Профессор замер на полуслове. Его кустистые брови взметнулись вверх, словно я сообщил ему о начале ядерной войны. Он снял очки, протер их и уставился на меня с таким видом, с каким орнитолог, должно быть, рассматривает только что открытый вид колибри.
— Пьян? — переспросил он с интонацией, будто я произнёс нечто неприличное. — Голубчик мой, это не диагноз и не констатация факта. Это — философская категория! Пьян... Что значит — пьян? Насколько пьян? Кто это определил? И, самое главное, насколько это состояние допустимо в конкретной точке земного шара?
Он вскочил с кресла, едва не опрокинув пузатую бутылку кальвадоса, и заходил по комнате. Я заметил, что двигался он абсолютно трезво, и от этого мне стало немного обидно за себя.
— Вы только что, сами того не ведая, подали мне идею для лекции, которую я давно хотел прочесть! Тема: «Допустимые границы алкогольного опьянения в культурах и эпохах, или Как не сесть в лужу, сев в лужу».
Иван Васильевич всегда был эксцентричен, но в такие моменты он преображался. Передо мной стоял не просто чудаковатый старик, а профессор, готовящийся к выходу на кафедру.
— Итак, начнём с азов, — провозгласил он, водружая на нос очки и вооружаясь указкой, которой, впрочем, вместо карты указывал на книжные корешки. — Что есть опьянение с точки зрения физиологии? Это изменение состояния сознания под воздействием этанола. Но с точки зрения общества — это маска, которую мы надеваем. Маска, разрешающая нам то, что без неё запрещено.
— Историю мы с вами уже обговорили, батенька, — махнул он рукой, отставляя пузатый стакан. — Давайте лучше о насущном. О том, как нас с вами, современных и прогрессивных, оценивают окружающие по одному только запаху или блеску в глазах. Это же целая наука, почти что антропология!
Он плеснул себе минеральной воды. Это был «Боржоми» — газ выходил из стакана с тихим, почти змеиным шипением, заглушая на секунду его голос.
— Вот скажите, — продолжил Иван Васильевич, прихлебывая воду, — почему в Америке или той же Англии вполне респектабельный мужчина может зайти в паб в час дня, хлопнуть пинту эля и вернуться в офис — и никто даже бровью не поведёт? А у нас человек с лёгким, едва уловимым запахом вчерашнего превращается в прокажённого, которого общество готово изолировать до полного выветривания?
Он сделал паузу, давая мне возможность осознать абсурдность ситуации.
— Англосаксы, мой дорогой, люди практичные до мозга костей. Для них работа и личная жизнь — вещи параллельные. Они не смешиваются, но и не отрицают друг друга. Ланч с пинтой пива или даже глотком виски — это не пьянство. Это, если угодно, ритуал переключения. Ты был машиной по зарабатыванию денег, ты выпил — и стал просто человеком на полчаса. А потом снова надеваешь маску профессионала. Они не пьют на работе, они пьют, чтобы настроиться на работу после ланча. Это как смазка для заржавевшего механизма общения. Ключевое слово здесь — контроль. В англосаксонской культуре чудовищно важен самоконтроль. Ты можешь выпить, но ты не должен шататься. Не должен мямлить. Не должен пахнуть так, чтобы клиент отвернулся. Если ты выпил и продолжаешь работать — ты молодец, ты умеешь расслабляться без потери эффективности. Если же ты выпил и перестал работать — ты алкоголик, и тебя уволят к чёртовой матери. Всё просто: градус не должен влиять на результат.
Я вспомнил свои командировки. Действительно, ланч в лондонском Сити с бокалом вина — это норма. Никто не косится.
— А теперь взглянем на Японию, — продолжил Иван Васильевич, и глаза его загорелись азартом коллекционера. — Это, я вам скажу, отдельная вселенная. Выпившего японца, даже если он еле держится на ногах, не просто не осуждают — его провожают до дома. Более того, это считается частью корпоративной этики!
— Да как же так? — удивился я.
— А вот так. В Японии существует понятие «номмуникация» — общение через выпивку. Считается, что после работы, в неформальной обстановке, с саке или пивом, люди наконец-то говорят правду. Снимают маски. Начальник может сказать, что он думает о подчинённом, а подчинённый — набраться смелости и попросить прибавки. И это не просто допускается, это поощряется!
Профессор вскочил и изобразил типичного японского служащего: низкий поклон, неуверенная походка.
— Понимаете, в чём фокус? То, что сказано пьяным, не считается сказанным всерьёз наутро. Это такой общественный клапан. Выпустил пар, наговорил глупостей, тебя доволокли до дома, утром ты извиняешься — и все делают вид, что ничего не было. Но зерно истины осталось. Провожать пьяного коллегу домой — это не просто вежливость, это обязанность. Ты отвечаешь за то, чтобы член твоей группы не пропал, не попал под поезд, не опозорил компанию. Это проявление заботы, понимаете? У нас бы сказали: «Пьяная рожа, сам дойдёт», а у них — «Он наш, мы за него в ответе».
Я задумался. В этом действительно был какой-то глубокий, почти семейный смысл.
— А у нас, — подхватил мою мысль профессор, словно читая её, — у нас всё ровно наоборот. У нас самый страшный грех — это слабость. Проявление слабости. Если от тебя пахнет, даже если ты выпил рюмку за обедом в выходной день, — ты дал слабину. Ты не справился с собой. А русский человек, по нашему культурному коду, должен справляться со всем всегда. С морозом, с бездорожьем, с тоской, с начальником-дураком. И с водкой тоже.
Он разлил остатки минеральной воды по стаканам.
— Запах перегара — это же не просто запах. Это знак. Это клеймо. Это означает: «Я вчера позволил себе лишнего, я вышел из-под контроля, я уязвим». А общество у нас, как ни крути, довольно суровое. Увидели слабого — или добивают, или шарахаются, чтобы не заразиться. Это идёт ещё от общинных времён: тот, кто не может контролировать себя, — обуза для всех.
Я вспомнил, как однажды зашёл в магазин после дружеских посиделок. Выпил я тогда совсем немного, бокал вина, не больше. Но продавщица, женщина суровая, с подозрением окинула меня взглядом и буркнула что-то про «с утра уже наливают». Обидно было до слёз.
— Вот-вот! — обрадовался моим воспоминаниям Иван Васильевич. — А в той же Франции или Италии вас за этот бокал похвалили. Сказали бы: «О, человек понимает толк в жизни!» Для них вино за обедом — это не алкоголь, а еда. Это продолжение трапезы. Это культура, чёрт возьми! У них днём пьют все: от банкира до строителя. Но никто не напивается. Ведь разница: у них выпивка — это про вкус, про удовольствие, про ритм жизни. У нас, к сожалению, до сих пор часто — про «догнаться» или «расслабиться до отключки».
Профессор вздохнул и посмотрел на меня долгим, изучающим взглядом.
— А вы знаете, — вдруг оживился он, — я вам сейчас одну вещь скажу, от которой вам станет либо легче, либо ещё обиднее. В Америке есть такое понятие — «рабочий обед с вином». И это даже в каких-то штатах прописано в трудовых договорах! Не в прямом смысле, конечно, но традиция есть. Если ты идёшь на деловую встречу и заказываешь бокал мартини — это сигнал партнёру: «Я свой, я расслаблен, я готов к неформальному разговору».
— И их за это не увольняют? — искренне изумился я.
— А за что их увольнять? — парировал профессор. — Они же не пьянеют! Вернее, пьянеют ровно настолько, чтобы снять барьеры, но не настолько, чтобы потерять способность считать деньги. Это высший пилотаж, филигранная работа. Ты должен знать свою меру. А у нас, к сожалению, многие этой меры не знают. Поэтому у нас и перестраховываются: легче осудить любого, кто пахнет, чем разбираться, выпил он рюмку или пол-литра.
Он встал и подошёл к окну. Ночной город мерцал огнями, где-то вдалеке гудели машины.
— Есть ещё один нюанс, — тихо сказал он. — Отношение к алкоголю — это всегда отношение к свободе. В Англии и Америке свобода личности — это святое. Хочешь выпить в обед — твоё право. Но и ответственность за последствия — тоже твоя. Не справился — сам дурак, иди лечись. В Японии свобода ограничена группой, но группа тебя и поддерживает. Напьёшься — тебя довезут, утром накажут, но не бросят. А у нас... У нас анархия в головах. То мы требуем тотальной свободы, то тотального контроля. И с алкоголем та же история: то пьём до потери пульса, то готовы инквизицию устроить за запах.
Я сидел и пытался осознать услышанное. Мысли путались, но общая картина вырисовывалась чёткая: мы живём в мире, где одна и та же доза алкоголя может сделать тебя в одной стране респектабельным джентльменом, в другой — заботливо опекаемым членом команды, а в третьей — изгоем.
— И какой же вывод, Иван Васильевич? — спросил я, чувствуя, что язык заплетается, но вопрос важный.
Профессор улыбнулся своей фирменной, ироничной улыбкой.
— Вывод простой, мой друг. Нет никакой единой «допустимой степени». Есть только обстоятельства. В одной культуре ты пьян, когда упал. В другой — когда заговорил о политике с незнакомцем. В третьей — когда забыл имя своей жены. Всё относительно. Абсолютно всё.
Он подошёл к своему креслу и грузно опустился в него.
— Но есть один универсальный критерий, который работает везде, от Токио до Нью-Йорка и от Лондона до Владивостока, — добавил он, хитро блеснув очками. — Мы пьяны ровно настолько, насколько мы мешаем чужой свободе своей свободой. Выпил и запел — ты тиран. Выпил и молчишь — ты философ. А общество, мой друг, всегда на стороне жертвы тирана, а не на стороне философа. Потому что философ пугает их молчаливым вопросом, на который у них нет ответа. А тиран даёт им возможность объединиться против него. Ты пьян настолько, насколько твоё поведение мешает жить другим. Если ты сидишь тихо, никого не трогаешь и просто улыбаешься своим мыслям — ты просто человек в хорошем настроении. Если же ты лезешь обниматься к прохожим, орёшь песни или падаешь под ноги — ты пьян. И плевать, сколько ты выпил — сто грамм или литр. Мера опьянения — это расстояние до другого человека. Нарушил его без спроса — всё, ты за чертой.
Я посмотрел на себя. Я сидел в кресле, никуда не лез, никого не обнимал. Улыбался, правда, довольно глупо, но, кажется, никому это не мешало.
— Значит, я в порядке? — уточнил я.
— Вы в полном порядке, — кивнул профессор. — Для этой комнаты, для этого времени суток и для этой компании. А выйдешь на улицу — сразу станешь подозрительным. Потому что там другие обстоятельства. И вот это, батенька, и есть главная трагедия пьющего человека: он никогда не знает, в каких обстоятельствах окажется через минуту.
Мы замолчали. Где-то вдалеке часы пробили полночь. Я смотрел на профессора и вдруг поймал себя на мысли, что за всю нашу долгую дружбу ни разу не видел его пьяным. Ни разу. Он всегда был ровно таким, как сейчас: чуть ироничным, чуть уставшим, абсолютно трезвым. И от этого его слова о том, как важно молчать и не мешать другим, прозвучали как-то особенно... одиноко.
— Иван Васильевич, — спросил я, когда тишина стала совсем уютной. — А как же мне теперь быть? Завтра на работу, а от меня, наверное, пахнет.
Профессор хитро прищурился.
— А вы, голубчик, запомните одну вещь. Во всех культурах, во все времена, был один безотказный способ избежать осуждения. Надо не скрывать запах, а скрывать последствия. Утром надо выглядеть так, будто ты спал восемь часов, пил чай с мёдом и делал зарядку. Бодрый взгляд, твёрдая рука, свежая рубашка. И пусть попробуют тебя в чём-то заподозрить. Запах можно списать на соседа, на кофе, на больной зуб. А вот трясущиеся руки и красные глаза — это уже улики.
Он засмеялся, довольно потирая руки.
— Но это я вам как частное лицо говорю. А как профессор Трезвый я обязан предупредить: лучший способ не быть осуждённым за пьянство — не пьянеть до состояния, когда это становится заметно. Тонкая грань, мой друг, тонкая грань. Но именно на ней и держится вся культура потребления.
Он встал, поправил пижаму и направился к двери, ведущей в его спальню.
— А вы посидите ещё, подумайте. За окном город, в голове — калейдоскоп, в сердце — лёгкость. Лучшее время для философии. Только не усните в кресле, а то шея затечет. Спокойной ночи, ученик.
И он ушёл, оставив меня наедине с мыслями, ночным городом и пузатой бутылкой кальвадоса, в которой ещё на донышке плескалась янтарная жидкость.
Я попытался сесть прямо, как будто уже делаю зарядку, и поймал в черном зеркале окна свое отражение. Бодрым оно не выглядело. Скорее, задумчивым. А это, кажется, не запрещено ни в одной культуре мира. Внизу, под фонарем, остановился одинокий прохожий, закурил. Интересно, если бы я сейчас вышел, кем бы я для него был? Безобидным мечтателем, возвращающимся от друга? Или объектом для осуждения, от которого лучше держаться подальше? И кто вообще решает, где проходит эта грань — он или я?
P.S. от профессора Трезвого (в редакцию поступило):
Друзья, если вы дочитали до этого места — значит, либо вы тоже философ, либо кальвадос был хорош, либо вы ищете оправдание своему завтрашнему состоянию. Ищем границы дозволенного вместе?
Не будьте как те прохожие под фонарём, что косятся без повода. Заходите на огонёк, подписывайтесь на канал, ставьте лайки — даже если ваша рука сегодня не так тверда, как хотелось бы. Делитесь в комментариях своими историями о том, как вам удавалось сохранить лицо, когда всё вокруг плыло. Или не удавалось — это даже веселее.
И помните: пьян не тот, кто выпил, а тот, кто мешает. А мы тут люди тихие, интеллигентные. Мы только задумчивые.
Ваш вечный попутчик в мире грёз и этилового спирта,
"Свиток Семи Дней"