Ласковый летний воздух, напоенный ароматами роз и жасмина, струился под пологом просторного шатра, расшитого золотыми нитями и жемчугом. Шатер был установлен в тени вековых платанов, в глубине сада, откуда открывался вид на сверкающий на солнце мраморный бассейн.
Внутри, на низких софах, устланных мягкими атласными подушками, сидела валиде Эметуллах Султан. Её осанка была безупречна, а лицо, несмотря на прожитые годы, сохраняло благородную красоту и спокойствие. На ней было легкое платье из полупрозрачного шелка цвета слоновой кости, а седые волосы были аккуратно убраны под тонкую кружевную косынку. В руках она рассеянно перебирала четки из слоновой кости, но её взгляд, полный мудрости и нежности, был обращен на дочь и внучку.
Напротив неё, грациозно подобрав под себя ноги, сидела Хатидже Султан. В свои годы она расцвела пышной, зрелой красотой. Легкий муслиновый шальвар, подвязанный у щиколотки, и расшитая кофта не стесняли движений в летний зной. Она то и дело поправляла тяжелую прядь волос, выбившуюся из-под обруча с бирюзой, и с легкой улыбкой слушала мать.
Между ними, поближе к входу в шатер, устроилась Айше Султан. Девушка с большими, как два спелых каштана, глазами и тугими черными косичками, перевитыми нитями жемчуга, сидела на табурете обитой бархатом.
— В этом году розы особенно хороши, — промолвила Эметуллах Султан, делая плавный жест в сторону сада. Её голос был тих, но в нём звучала та властная мягкость, которая заставляла прислушиваться к каждому слову. — Помню, в год рождения Махмуда садовник посадил этот куст у бассейна. Смотри, как разросся. Дерево познается по плодам, а женщина — по детям, которых она вырастила.
Хатидже Султан согласно склонила голову, но её взгляд был прикован к фигуркам, мелькающим на лужайке у шатра.
— Вы правы, матушка. Наши мальчики — наша гордость и наше будущее, — тихо ответила она.
Недалеко от шатра на мягкой траве, происходило сражение. Шехзаде Махмуд, которому уже минуло четырнадцать лет, выглядел настоящим воином. В его руках деревянный меч казался грозным ятаганом. Он был серьезен, брови нахмурены, а движения полны уверенной силы, унаследованной от отца султана Мустафы. Он наступал на своего младшего брата, Шехзаде Османа.
Осману было около семи. Он был более хрупким, но в его глазах горел задор и упрямство. Он смело отражал удары, то и дело отступая под натиском старшего брата. Светлые кудри его взмокли и прилипли ко лбу, но он не сдавался, то и дело переходя в отчаянные контратаки.
— Держи строй, Осман! Не отступай! — звонко крикнула Айше, путаясь в пологе.
Хатидже Султан тут же сделала ей знак рукой, призывая к тишине, но на губах её заиграла улыбка.
— Пусть играют, — сказала Эметуллах Султан — Мальчики должны учиться защищать свой дом. Это заложено в их крови.
— Махмуд так похож на покойного брата Мустафу, — задумчиво проговорила Хатидже, наблюдая, как старший племянник делает выпад. — Та же стать, та же решительность. Он будет великим полководцем.
— Он будет как и положено султаном, — спокойно, но веско поправила её Эметуллах Султан— И должен уметь не только нападать, но и защищать. Видишь, Осман не падает духом? Это хороший знак. Брат должен быть опорой брату. А упрямство в младшем — это не порок, это воля. Аллах не дал им ленивых сердец.
В этот момент Махмуд, видя, что брат немного устал и открылся, сделал обманное движение, а затем легонько, скорее обозначая удар, коснулся мечом плеча Османа.
— Я победил! — торжествующе воскликнул Махмуд, опуская оружие.
Осман на мгновение замер, надув губы. Было видно, как в нём борется разочарование с гордостью. Он швырнул свой меч на траву, готовый расплакаться, но вдруг услышал звонкий голос Айше:
— Осман! Ты храбрый лев! Ты еще покажешь ему!
Махмуд, вместо того чтобы смеяться над братом, подошел к нему и положил руку на плечо.
— Ты хорошо держался, брат. Скоро ты будешь биться не хуже меня. Главное — не бросать меч.
Осман поднял на него глаза, полные благодарности, и кивнул. Он подобрал свой деревянный меч, и они вместе, обсуждая ход "битвы", направились к фонтану — попить воды.
Хатидже Султан перевела дух, и её лицо озарила улыбка облегчения и гордости.
— Слышите, матушка? Он поднял его. Не дал упасть духом, — прошептала она.
Эметуллах Султан удовлетворенно кивнула, и морщинка на её лбу разгладилась.
— Это и есть настоящее воспитание. Не умение держать меч, а умение не дать брату упасть в грязь. Из Махмуда выйдет мудрый правитель, если Аллах сохранит его сердце таким же чистым, как сейчас.
Айше Султан, налюбовавшись братьями, облегченно вздохнула. Ей было достаточно знать, что братья в безопасности и снова вместе.
Ветер колыхнул полог шатра, донося свежесть от бассейна и тихий плеск воды, смешанный с шепотом листвы. В этом маленьком уголке сада, под сенью вековых деревьев и любящих женских сердец, на мгновение воцарилась та идеальная гармония, которую так ценят в империи — покой, семья и будущее, которое играет на лужайке с деревянными мечами.
В мягкой летней тишине сада, напоенной ароматами цветов и стрекотом цикад, появилась едва уловимая фальшивая нота. В тени старого кипариса, чуть поодаль от шатра валиде, замерла стройная фигура. Это была Гюльбахар, новая служанка, приставленная к свите Эметуллах Султан всего месяц назад. Девушка с невинным лицом и цепкими, как у хорька, глазами делала вид, что поправляет выбившийся камень в садовой дорожке, но уши её были жадно обращены к шатру.
Внутри шатра царила прежняя идиллия, но вдруг полог резко откинулся, и внутрь влетел раскрасневшийся от быстрого бега Шехзаде Осман. Его деревянный меч всё ещё был зажат в кулаке, но на лице вместо недавней восторженности читалось нетерпение и детская непосредственность. Он подбежал прямо к Эметуллах султан.
— Валиде! — звонко, на весь шатер, воскликнул он. — Когда мы снова поедем в Старый дворец? Я хочу к матушке! Она обещала показать мне своих новых попугаев!
В ту же секунду воздух в шатре будто бы сгустился. Улыбка на лице Хатидже Султан застыла, словно примерзла. Айше Султан с удивлением уставилась на брата.
Эметуллах Султан отреагировала мгновенно. Её рука вдруг стальным обручем сомкнулась на запястье маленького шехзаде. Движение было быстрым, но не грубым, а властным. Она притянула его к себе и, склонившись к самому уху, заговорила тихим, но не терпящим возражений голосом, в котором исчезла вся прежняя мягкость:
— Тише, дитя моё. Тише.
Осман замер, удивленно хлопая ресницами. Он не понимал, почему бабушка, всегда добрая и ласковая, так сжала его руку и говорит так странно, почти шепотом, в то время как в саду так громко поют птицы.
Эметуллах Султан чуть отстранилась, но не отпустила его руки. Её глаза, только что смотревшие на внука с любовью, теперь на мгновение метнулись к пологу шатра, за которым колыхались тени. Она словно пыталась взглядом прожечь тонкую ткань и увидеть того, кто мог их подслушивать.
— Никогда, слышишь, мой лев, — продолжила она тем же обманчиво-спокойным, тихим голосом, — никогда не говори так громко о том, где вы были. Ни здесь, ни в покоях, нигде.
Хатидже Султан, придя в себя, тоже подалась вперед и, понизив голос до тревожного шепота, добавила:
— Осман, послушай валиде султан. Это тайна. Наша маленькая тайна. Если о ней узнают... другие люди... нам могут запретить ездить к ней. Навсегда. Ты хочешь этого?
Глаза Османа расширились от ужаса. Он мотнул головой, и его светлые кудри взметнулись.
— Нет, тётушка Хатидже! Не хочу!
— Тогда молчи, — твердо сказала Эметуллах Султан, наконец разжимая пальцы. Она ласково, но всё ещё контролируя ситуацию, поправила его рубашку. — Даже стены имеют уши, дитя. Даже птицы могут унести на хвосте дурную весть. А в нашем дворце... — Она сделала многозначительную паузу, и её взгляд снова скользнул к выходу из шатра. — В нашем дворце много чужих ушей.
— Простите валиде,-прошептал Осман, опуская голову. — Я не подумал.
— Ничего, мой храбрый лев, — голос Эметуллах Султан вновь обрёл бархатистую мягкость, но глаза оставались настороженными. — Ты научишься. А теперь иди, умойся. От твоей битвы с братом на тебе лица нет.
Осман, всё ещё чувствуя смутную тревогу, но успокоенный лаской бабушки, кивнул и выскользнул из шатра.
Гюльбахар, стоявшая у кипариса, даже не пошевелилась. Она продолжала сосредоточенно возиться с камнем, но её лицо, скрытое в тени, осветила едва заметная, торжествующая улыбка. Она слышала достаточно. Валиде султан позволяет тайно покидать дворец шехзаде. Эта новость будет на вес золота для господина Ибрагима.
В покоях Бану-хатун царил полумрак. Плотные шторы были задернуты, спасая от послеполуденного зноя, но даже прохлада и тень не приносили облегчения. Сама Бану хатун лежала на низком диване, укрытая тончайшим шелковым покрывалом. Её лицо, обычно прекрасное и надменное, сейчас было бледным, словно воск, на лбу блестела испарина, а темные ресницы бросали тени на осунувшиеся щеки.
У изголовья суетилась верная служанка Гульшах то и дело смачивая тонкое полотенце розовой водой и прикладывая его ко лбу госпожи. Рядом, в напряженном молчании, застыли ещё две служанки, готовые исполнить любое приказание.
— Дурной шербет, — слабым, но всё ещё капризным голосом проговорила Бану-хатун, не открывая глаз. — Скажу Джаферу Аге, чтоб выпорол этого бездельника-повара. Второй день мутит, свет не мил.
— Уже послали за Лекаршей, госпожа, — склонилась Гульшах— Самая опытная во всем гареме. Сейчас она придет и облегчит ваши страдания.
Бану-хатун лишь поморщилась, не считая нужным отвечать. Она привыкла, что все вокруг только и ждут, чтобы исполнить её волю. Но сейчас даже это осознание не приносило привычного удовлетворения. Тело ломило, а желудок сжимался при одной мысли о еде.
Дверь бесшумно отворилась, и в покои скользнула пожилая женщина в строгом темном платье. Её лицо было изрезано морщинами, а в руках она несла небольшой кожаный саквояж, обитый медью. Это была Кевсер-ханым, главная лекарша гарема, знавшая толк не только в травах, но и в женских тайнах. Никто не смел перечить ей в вопросах здоровья обитательниц дворца.
Она молча приблизилась к ложу, жестом отослала служанок чуть поодаль и присела на краешек дивана.
— Доброго здоровья, Бану хатун. Позвольте взглянуть.
Бану-хатун нехотя приоткрыла глаза и кивнула. Осмотр длился недолго. Кевсер-ханым проверила пульс, прикоснулась ко лбу, попросила показать язык, затем осторожно надавила на низ живота, наблюдая за реакцией женщины. Бану-хатун вздрогнула и поморщилась.
— Давно это с вами, госпожа? — тихо спросила лекарша.
— Третий день. То тошнит, то слабость. Думала, отравили, — процедила Бану-хатун, с вызовом глядя на старуху. — Скажите мне правду. Это яд?
Кевсер-ханым неторопливо убрала руки в рукава и покачала головой. На её лице не дрогнул ни один мускул, но в глатах мелькнуло что-то, похожее на понимание.
— Нет, хатун. Это не яд. Если позволите мне, старой, высказать свое скромное мнение...
— Говори!— нетерпеливо перебила Бану-хатун, приподнимаясь на локтях. Слабость на мгновение отступила перед жгучим любопытством.
Лекарша выдержала паузу, собираясь с духом, и произнесла ровным, бесстрастным тоном, каким сообщали либо приговор, либо великую милость:
— По всем признакам, почтенная Бану хатун, Ваше недомогание не от порчи и не от дурной пищи. То, что я вижу... это признаки беременности. Поздравляю вас, Вы носите под сердцем дитя.
Тишина в комнате стала абсолютной. Было слышно, как за стеной жужжит муха, запутавшаяся в шторе. Гульшах за спиной Бану-хатун замерла с полотенцем в руках, боясь дышать.
Сама Бану-хатун смотрела на лекаршу так, словно та заговорила на неведомом языке. Краска медленно, но верно отливала от её лица, делая его ещё бледнее, а затем вдруг горячим румянцем залила щеки.
— Что?.. — выдохнула она одними губами. Голос её сел. — Что вы сказали?
— Вы беременны, госпожа, — повторила Кевсер-ханым всё с той же невозмутимостью. — Срок небольшой, может быть, второй месяц. То, что вы принимали за отравление — обычный токсикоз, который часто мучает будущих матерей на ранних сроках.
Бану-хатун медленно опустилась обратно на подушки. Её рука инстинктивно легла на живот, который ещё был абсолютно плоским под тонкой тканью покрывала. Глаза её расширились — в них смешались страх, неверие и какой-то новый, доселе неведомый ей блеск.
— Этого не может быть, — прошептала она, но в голосе не было уверенности. Она вдруг начала лихорадочно вспоминать: пропавшие дни, странную тягу к соленому, которую она списывала на каприз, и вот эту душащую тошноту по утрам. — Я... я не чувствовала...
— Первые месяцы многие женщины не чувствуют ничего, кроме дурноты, — мягко пояснила лекарша, складывая инструменты в саквояж. — Теперь вам нужно беречь себя. Никаких резких движений, никаких волнений. Я приготовлю вам успокоительный отвар и пропишу диету.
Она поднялась, собираясь уходить, но у двери обернулась. В её взгляде, брошенном на лежащую женщину, читалась вековая мудрость: она видела и счастливых матерей, и тех, для кого эта весть становилась приговором.
— Я доложу валиде султан о вашем интересном положении, хатун. Это великая радость для всего гарема.
Как только дверь за лекаршей закрылась, Бану-хатун резко села на постели, отбросив покрывало. Гульшах бросилась к ней, но была остановлена повелительным жестом.
— Радость, — усмехнулась Бану-хатун, глядя в пространство перед собой. — Радость... Слава Аллаху, Гульшах…
Её рука всё ещё лежала на животе, поглаживая его сквозь ткань. В голове проносились мысли: Ребенок менял всё. Он мог стать либо её спасением, вознеся на немыслимую высоту, либо её погибелью, сделав мишенью для всех врагов. И этот ребенок даст Аллах будет шехзаде, Иншаллах. Нет, только снова не дочь, нет…