Черный «Гелендваген» смотрелся на размытой лесовозной колее так же неуместно, как бриллиантовая запонка в тарелке с перловкой. Машину швыряло из стороны в сторону, подвеска, рассчитанная на немецкие автобаны или, на худой конец, на асфальт Рублевки, жалобно скрипела, но упорно ползла вперед.
Виктор Алексеевич Громов, владелец заводов, газет и двух угольных разрезов, сидел на заднем сиденье, вцепившись в кожанную ручку над дверью. Его лицо, обычно выражавшее скучающее превосходство, сейчас было серым. И не от тряски.
— Долго ещё, Серега? — хрипло спросил он.
Водитель, бывший спецназовец с шеей шире головы, виновато глянул в зеркало заднего вида.
— Навигатор сдох десять километров назад, Виктор Алексеевич. Местные в райцентре сказали: «До кривой сосны, потом направо, где гать». Сосну вроде проехали. Гать… ну, вот это, наверное, она и есть.
Громов выругался. Грязно, не интеллигентно, как ругался когда-то в девяностых, когда на него наставляли ствол в подъезде.
— Идея была идиотская, — пробормотал он, глядя на частокол черных елей за тонированным стеклом. — Бред сумасшедшего.
Он поправил манжет рубашки за тысячу долларов. Под дорогим хлопком, на запястье, кожа зудела и горела, словно её касались раскаленным прутом. Врачи в Израиле разводили руками. В Германии прописали антидепрессанты и намекнули на психосоматику. В Москве светила дерматологии брали анализы, которые показывали, что он здоров как бык. Но «браслет» из невидимого огня сжимался всё сильнее, поднимаясь к локтю. По ночам Громов выл в подушку, а днём подписывал миллионные контракты, не чувствуя вкуса жизни.
И вот теперь — Сибирь. Глушь. Какая-то бабка Агафья, о которой шепотом рассказал конкурент по тендеру, когда напился в бане. «Она, Витя, не лечит. Она… переписывает».
Машина ухнула в яму, бампер скрежетнул о корни.
— Приехали, шеф, — сказал Серега, глуша мотор. — Дальше только пешком. Вон дымок.
Громов вышел из машины. Воздух здесь был такой густой и холодный, что его хотелось жевать. Тишина давила на уши. Ни птиц, ни ветра. Только запах прелой хвои и далекого дыма.
Впереди, на пригорке, стояла изба. Не сказочный теремок на курьих ножках, а обычная, почерневшая от времени срубная халупа. Забор покосился, во дворе валялось ржавое ведро. Реализм российской глубинки во всей красе.
— Я с вами, — Серега потянулся к кобуре под мышкой.
— Жди здесь, — отрезал Громов. — Если через два часа не вернусь… да ни хрена со мной не случится.
Он пошел к дому, стараясь не запачкать лакированные туфли, что было задачей невыполнимой. Калитка скрипнула так пронзительно, что Громов вздрогнул.
На крыльце сидела кошка. Обычная, серая, с порванным ухом. Она посмотрела на олигарха с таким же безразличием, с каким сам Громов смотрел на просителей в приемной.
Виктор постучал.
— Не заперто! — донеслось изнутри. Голос был не скрипучим, старческим, а неожиданно звонким, хотя и сухим.
Громов толкнул тяжелую дверь и шагнул в полумрак. Пахло сушеными грибами, мышами и воском. В углу, под образами, тускло горела лампадка. Посреди комнаты стоял массивный стол, а за ним сидела женщина.
На вид ей можно было дать и шестьдесят, и девяносто. Лицо, испещренное сетью мелких морщин, напоминало печеное яблоко, но глаза — светлые, почти прозрачные — смотрели ясно и жестко. Она перебирала какие-то ягоды, ссыпая их в холщовый мешочек.
— Добрый день, — Громов постарался добавить в голос металла. — Я от Павла Игнатьевича.
— От Пашки-то? — она даже не подняла головы. — Жив еще, курилка? А я думала, его печень раньше сожрет, чем совесть. Садись. Не на лавку, там ведра. На табурет садись.
Громов опешил. Никакого пиетета.
— Я заплачу, — сразу начал он, опускаясь на шаткий табурет. — Сколько скажете. Доллары, евро, крипта…
Бабка Агафья наконец подняла на него глаза. В них не было ни жадности, ни любопытства. Только усталость.
— Ты мне, мил человек, лучше крышу перекрой. Течет, зараза, в сенях. А бумажки твои мне тут зачем? Печку топить? Так береза жарче горит.
— Перекрою, — кивнул Громов. — Хоть дворец здесь построю. Если поможете.
Он закатал рукав пиджака, расстегнул запонку и поднял рубашку. Кожа была чистой. Ни сыпи, ни покраснений. Но Виктор поморщился, словно сдирал бинт с открытой раны.
— Вот, — сказал он. — Жжет. Год уже. Словно кислотой облили. Врачи ничего не видят.
Агафья отложила ягоды. Вытерла руки о передник и подошла. Её пальцы были холодными и шершавыми. Она не стала касаться руки, просто провела ладонью в воздухе, сантиметрах в пяти от кожи.
Громов почувствовал, как волоски на руке встали дыбом. Боль на секунду утихла, сменившись ледяным покалыванием, но тут же вернулась с новой силой.
— Не видят врачи, — утвердительно сказала она, возвращаясь на место. — И не увидят. Потому что это не болезнь тела.
— А что? Порча? Сглаз? — Громов усмехнулся, пытаясь скрыть страх за скепсисом. — Я в эти сказки не верю, бабушка. Я материалист. Просто слышал, вы травами лечите. Нервы, может, успокаиваете.
— Материалист, — передразнила она. — А приехал за тридевять земель к бабке в лес. Логика у тебя, парень, железная. Как и рука твоя.
— Какая рука? — насторожился Виктор.
— Та, которой ты подписывал то, что подписывать не следовало. Или здоровался с тем, кому руки подавать нельзя было.
Громов напрягся. В комнате стало душно.
— Я много бумаг подписываю. Это бизнес.
— Бизнес, — она покачала головой, доставая из буфета темную бутыль без этикетки. — У Пашки тоже бизнес был. Он жену первую в дурдом упек, чтоб акции не делить. Приехал ко мне с язвой, которая его изнутри ела. Язва прошла. А жена во сне приходить стала. Каждую ночь. Он и запил.
Она налила в граненый стакан мутную жидкость и пододвинула Громову.
— Пей.
— Что это?
— Не цианид, не бойся. Травы. Полынь, зверобой, чага. И еще кое-что, чтоб язык развязался. А то ты как еж, иголки выставил, а пузо мягкое прячешь.
Виктор колебался. Санитарные нормы этого стакана вызывали сомнения, но жжение в руке стало невыносимым. Он выдохнул и залпом выпил. Жидкость обожгла горло горечью, но в желудке разлилось приятное тепло.
— Теперь говори, — приказала Агафья, снова берясь за ягоды. — Когда началось?
— Год назад. В ноябре.
— Что было в ноябре?
— Сделка. Крупная. Мы поглощали конкурентов. Северный порт.
— Поглощали, — она усмехнулась. — Слово-то какое. Как удавы. Гладкая сделка прошла?
Громов почувствовал, как мир вокруг слегка поплыл. Контуры предметов стали четче, а звук собственного голоса казался громким, словно через микрофон.
— Не совсем. Был там один… упрямый. Директор старый. Не хотел продавать. Принципиальный. «Это дело всей моей жизни», — передразнил Виктор голос того старика. — Пришлось… надавить.
— Сильно давили?
— По закону. Проверки, налоговая, пожарные. Перекрыли кислород. У него сердце не выдержало. Инфаркт. Прямо в кабинете, когда наши юристы зашли.
Громов замолчал. Он никогда не говорил об этом вслух как о чем-то, что его беспокоит. Это был сопутствующий ущерб. Обычное дело.
— И что потом? — тихо спросила Агафья.
— Потом мы забрали порт. А на поминках… я туда поехал, надо было лицо сохранить, венок возложить… ко мне подошла его дочь. Ничего не сказала. Просто взяла меня за руку. Вот за эту. И посмотрела.
— И всё?
— Всё. Рука была ледяная. Я тогда её отдернул, мне показалось — ожог. С тех пор и болит.
Агафья вздохнула, словно услышала скучную историю, которую ей рассказывали сотни раз.
— Ну, тут всё просто, купец. Ты чужую жизнь взял, чтоб свой карман набить. А дочь его тебе свою боль отдала. Вместе с холодом могильным. Это не мистика, милок. Это закон сохранения энергии. Ты взял — у тебя взяли.
— Я никого не убивал! — Громов ударил здоровой рукой по столу. — Это был инфаркт! Он был старик!
— Ты ускорил. Ты знал, что так может быть? Знал. Тебе было плевать? Было. Вот и носи теперь.
— Как это убрать? — Громов наклонился вперед. Голова кружилась. Ему казалось, что тени в углах комнаты начали шевелиться, вытягиваясь в длинные силуэты.
— Убрать нельзя. Это не грязь на ботинках. Это теперь часть тебя. Но можно… договориться.
— С кем? С дочерью? Я предлагал ей деньги! Она вернула чек.
— Не с дочерью. С собой. И с тем, кто за твоим левым плечом стоит.
Агафья встала, подошла к печи и открыла заслонку. Огонь внутри гудел неестественно ровно. Она бросила туда горсть сухой травы. Комнату наполнил густой, сладковатый дым.
— Смотри в огонь, Виктор, — приказала она. Голос её изменился. Стал глубже, моложе. — Не отводи глаз.
Громов хотел встать и уйти, но ноги не слушались. Он смотрел в топку. Пламя плясало, меняло цвета. Желтый, красный, синий… Вдруг ему показалось, что в огне он видит лицо. Старое, усталое лицо того директора. Он не смотрел с укором. Он смотрел с жалостью.
— Тебе больно? — спросил голос Агафьи, но звучал он словно изнутри его собственной головы.
— Да! — закричал Громов. Рука горела так, что хотелось отрубить её топором.
— Это не твоя боль. Это его боль. Ты её забрал вместе с портом. Ты стал им. Ты хотел его дело — ты получил и его конец.
Громов задыхался. Дым лез в легкие, выедал глаза.
— Я не хочу! Заберите! Я всё отдам! Порт, деньги!
— Деньги тут не ходят, — голос Агафьи звучал жестко. — Ты должен уравновесить весы. Не кошельком. Поступком.
Внезапно видение исчезло. Громов моргнул. Он сидел на табурете, весь мокрый от пота. Агафья стояла рядом и наливала чай из закопченного чайника. В комнате пахло просто дымом и мятой. Никакой мистики.
— Пей чай, — сказала она обычным голосом. — И езжай. Темнеет скоро. Дорогу развезет.
Громов дрожащими руками взял кружку.
— И это всё? — спросил он растерянно. — А ритуал? Заговор?
— Я тебе не цирк шапито, — буркнула бабка. — Я тебе показала, где гниль. А вырезать её ты сам должен.
— Как?
— А это ты сам думай. Ты мужик умный, раз такие деньжищи загребаешь. Придумай, как сделать так, чтобы та девка тебя простила. Не за деньги. А по-настоящему. И чтобы тот старик там, — она ткнула пальцем в потолок, — успокоился.
Громов допил чай. Рука всё еще болела, но теперь боль была другой. Не острой, пронзительной, а тупой, ноющей. Как старый шрам.
Он встал, пошатнулся. Достал из внутреннего кармана толстую пачку пятитысячных купюр.
— Я крышу обещал, — он положил деньги на стол.
Агафья не посмотрела на них.
— Положи под икону. Пусть лежат. Может, плотника найму, если не пропьет всё.
Виктор вышел на крыльцо. Холодный воздух ударил в лицо, приводя в чувство. Кошка всё так же сидела на перилах, провожая его желтым взглядом.
— Ну что, шеф? — Серега выскочил из машины, открывая дверь. — Живой? Что она делала?
Громов посмотрел на свою руку. Манжет снова был безупречно застегнут.
— Мозги мне вправляла, Серега. Мозги. Поехали.
Обратная дорога показалась короче. Громов молчал, глядя в окно. Навигатор внезапно ожил, проложив маршрут до ближайшего аэродрома.
— Сергей, — вдруг сказал Виктор, когда они выехали на относительно ровную трассу.
— Да, Виктор Алексеевич?
— У нас есть контакты той девушки… дочери директора порта?
— Найдем, шеф. Надо надавить? Или откупиться?
— Нет, — Громов потер ноющее запястье. — Порт мы продаем.
Машина вильнула. Серега едва удержал руль.
— Продаем? Кому? Мы же столько сил вложили! Китайцы с руками оторвут, но…
— Не китайцам. Ей.
— Ей? У неё нет денег, шеф.
— Продаем за один рубль. Оформишь как реструктуризацию или возврат активов. Придумай что-нибудь с юристами. И еще… Создадим фонд имени её отца. Стипендии для курсантов мореходки. Чтобы его имя везде висело.
— Вы серьезно? — Серега смотрел на босса в зеркало так, словно у того выросла вторая голова. — Акционеры нас съедят.
— Подавятся, — жестко сказал Громов. — Делай, что говорю.
Он откинулся на спинку сиденья и закрыл глаза. Впервые за год он почувствовал, как невидимые тиски на руке ослабли. Жжение не ушло совсем, но оно стало тише. Терпимее.
За окном проносилась черная, бескрайняя тайга. Где-то там, в избушке, бабка Агафья ссыпала ягоды в мешочек и, наверное, уже забыла о его существовании.
Громов достал телефон. Сети не было. Но он уже знал, кому позвонит первому, как только появится «палочка» приема.
Он не стал святым. Он не собирался раздавать всё своё состояние бедным. Он оставался хищником. Но теперь он знал: даже у хищников есть правила, за нарушение которых приходится платить не валютой, а собственной шкурой.
— И, Серега, — добавил он, глядя на появляющиеся вдали огни города. — Найди мне бригаду строителей. Хороших. Нужно одной бабушке крышу перекрыть. И баню новую поставить. Только без этого… без золотых унитазов. Добротно чтобы.
— Сделаем, Виктор Алексеевич.
Олигарх поднес руку к лицу. Ему показалось, что от кожи пахнет дымом и полынью. Он впервые за долгое время глубоко вздохнул и, неожиданно для самого себя, уснул. Без снотворного.
Машина мчалась сквозь ночь, увозя его прочь от мистики в мир цифр и бетона, но холод в его руке медленно, очень медленно, превращался в обычное человеческое тепло.
Спасибо за внимание!