Осенний рассвет прокрадывался в окна, раскрашивая поблекшие шторы в тусклые оттенки серого. Капитан милиции Владимир Николаевич Вованыч, или просто Вованыч, как его привычно звали сослуживцы и соседи, пил свой утренний чай, задумчиво глядя на пустеющие деревья за окном. В пятиэтажке на окраине города жизнь текла размеренно, словно старая река. Вованыч знал здесь почти каждого, каждый третий здоровался с ним, каждый пятый – останавливался поговорить о жизни, о политике, о погоде. Соседи были для него больше, чем просто жильцы дома – они были частью его маленького мира.
Именно поэтому звонок дежурного в семь утра, который сообщил об убийстве в его собственном подъезде, оглушил его сильнее, чем любая перестрелка.
«Квартира сорок семь, Владимир Сергеевич. Дядя Миша, садовник наш», – голос дежурного был непривычно официальным, лишенный обычной дружеской интонации.
Вованыч вздрогнул. Дядя Миша. Михаил Иванович Соколов. Тихий, скромный пенсионер, бывший агроном, который превратил небольшой палисадник перед домом в настоящий оазис, вызывая зависть всех собачников и восхищение всех домохозяек. Его любили все. Кто мог поднять руку на дядю Мишу?
Уже через пятнадцать минут Вованыч был на месте. Подъезд оглашался гулом голосов экспертов, оперативников и участкового, который пытался отгородить любопытных жильцов. Вованыч прошел к квартире 47. Дверь была приоткрыта, опечатана красной лентой. Внутри уже работали криминалисты.
Картина, представшая глазам капитана, была ужасающей. Дядя Миша лежал посреди своей скромной гостиной, окруженный любимыми геранями и фиалками. Его тонкое тело было изуродовано. Большая, рваная рана пересекала грудь, почти рассекая его пополам. Кровь, темно-бурая и запекшаяся, успела растечься по полу, окрасив в багровый цвет самодельный коврик.
«Капитан», – кивнул ему следователь Петров, молодой, но уже обстрелянный юстицией лейтенант. – «Ничего не тронуто. Взлома нет. Вероятно, знал убийцу. И что самое странное – орудия убийства тоже нет».
Вованыч присел на корточки, осматривая рану. Это было не ножевое ранение. И не топор. Разрез был широкий, дугообразный, с неровными краями, словно тело жертвы пытались разрубить чем-то очень большим и острым, но при этом с изогнутым лезвием.
«Странно…» – пробормотал Вованыч. – «Будто…»
«Будто его косой рубанули?» – продолжил Петров, поднимая на капитана удивленный взгляд. – «Я тоже об этом подумал. Но косой? Это же не средневековье».
Первоначальный обход соседей не дал ничего. Все спали. Никто ничего не слышал. Ни криков, ни борьбы. Как будто смерть пришла тихо, а потом обрушилась на старика внезапным, молчаливым ударом. Соседи рассказывали о дяде Мише только хорошее – добродушный, никому не мешал, весь в своих цветах.
«Может, из-за цветов и убили?» – предположил кто-то из соседок, баба Валя. – «Кто-то позарился на его герань, а он не отдал?»
Вованыч скептически хмыкнул. Убийство из-за герани? Даже в их сумасшедшем мире это казалось чересчур.
На протяжении следующей недели Вованыч с головой погрузился в дело. Дядя Миша не был богат, не имел врагов, не играл в азартные игры. Его жизнь была прозрачна, как родниковая вода. Это только усложняло задачу. Без явного мотива, без следов взлома, без орудия убийства дело заходило в тупик.
«Владимир Сергеевич, может, псих какой?» – предложил Петров. – «Напал на первого попавшегося, а тут дядя Миша под руку?»
«Псих, конечно. Но псих, которого дядя Миша впустил в дом», – задумчиво ответил Вованыч, листая протоколы осмотра. – «И орудие убийства – это что-то уникальное. Мы прочесали окрестности, нигде нет ничего похожего на эту... косу».
Мысль о косе не отпускала Вованыча. Коса. Инструмент крестьянина, символ смерти. Почему именно ею? Это должно что-то значить. Может быть, убийца – человек, который по роду деятельности имел дело с косой?
«Садовники, фермеры, коммунальщики…» – перечислял Вованыч, но дядя Миша был бывшим агрономом, он знал бы таких людей. Да и коса вряд ли была бы первым инструментом для убийства в современном городе.
Дни перетекали в ночи. Вованыч чувствовал, как усталость подкрадывается к нему, но личный интерес, почти обида за погибшего соседа, не давали ему расслабиться. Он снова и снова перечитывал показания, осматривал фотографии места преступления.
Единственной странностью, о которой упоминали некоторые соседи, был старый Игнат. Игнат, кладбищенский сторож, который жил в маленьком домике прямо на территории старого кладбища, что находилось за домом Вованыча, всего в паре кварталов. Игнат был фигурой легендарной и пугающей. Он почти ни с кем не общался, вечно ходил в замызганной одежде и, по слухам, частенько расхаживал по кладбищу с большой старой косой, подстригая траву, даже когда это не требовалось. Местные дети рассказывали, что видели, как он по ночам бегает по кладбищу, размахивая косой, будто отгоняя невидимых врагов или танцуя странный танец. Игната считали юродивым, сумасшедшим, но безвредным.
«Ну, Игнат... Он же совсем ку-ку», – отмахивались некоторые. – «Мухи не обидит, только если вы на его кладбище мусорить не будете».
Но именно эта фраза заставила Вованыча задуматься. «Мухи не обидит, если вы на его кладбище мусорить не будете». А что, если дядя Миша «мусорил»? Или, по мнению Игната, делал что-то не то?
Вованыч решил лично проведать кладбищенского сторожа. Кладбище было старым, заросшим, с покосившимися крестами и полуразрушенными склепами. Место, где время остановилось. Домик Игната стоял у самой стены, сложенный из темного кирпича, с обветшалой крышей.
Ворота скрипнули, Вованыч вошел. Посреди кладбища, среди могил, возвышалась одинокая фигура. Высокий, сутулый мужчина с длинными спутанными волосами и бородой, одетый в лохмотья. Он ритмично, почти гипнотически, взмахивал косой, выкашивая траву вокруг старого памятника. Солнце отражалось от отполированного до блеска лезвия.
Это был Игнат. И он действительно выглядел… страшным. Не отталкивающе, а скорее – вселяющим глубокое, первобытное беспокойство. В его движениях была какая-то нечеловеческая сосредоточенность, а взгляд, когда он поднял его на Вованыча, был мутным и глубоким, как омут.
«Что надо?» – голос Игната был хриплым, словно он давно не говорил.
«Я капитан Вованыч», – представился Вованыч. – «К вам вопрос по делу».
Игнат лишь молча наблюдал за ним. Вованыч чувствовал себя неуютно под этим взглядом.
«У нас тут убийство… вашего соседа… Михаила Ивановича Соколова», – начал Вованыч.
«Дядя Миша…» – Игнат произнес это имя с какой-то странной интонацией, не то сожаления, не то презрения.
«Вы что-нибудь слышали? Видели?» – спросил Вованыч.
Игнат опустил косу, упершись древком в землю. Он медленно обвел взглядом кладбище, затем перевел его на дом Вованыча.
«Он… мешал», – прохрипел Игнат. – «Его цветы… они отнимали воздух у моих. У мертвых отнимали. Портили гармонию. Он не понимал. Я говорил ему. Говорил!»
Глаза Игната вдруг загорелись безумным огнем. Он крепко сжал древко косы.
Вованыч почувствовал, как по спине пробежал холодок. Гармония. Отнимали воздух. Спор садовников? Нет, что-то большее.
«Что вы говорили ему, Игнат?» – мягко спросил Вованыч, стараясь не провоцировать сторожа.
«Не лезь. Не сажай. Здесь духи спят. А он… сажал свои петунии. Свою герань. Они же, как вампиры, вытягивают соки из земли. Из тех, кто здесь лежит. Из моей земли!» – Игнат махнул рукой, обводя кладбище. – «Я же им обещал… покой. А он нарушал!»
В этот момент в голове Вованыча все встало на свои места. Дядя Миша, аккуратный и чистоплотный, высаживал свои цветы не только в палисаднике. Он, как истинный агроном, облагораживал и пустыри, и соседние участки, даже те, что граничили с кладбищем. Он мог запросто высадить что-то у самой кладбищенской стены, на «территории» Игната, считая, что делает доброе дело. А Игнат… Игнат, живущий в своем мире мертвых и духов, воспринимал это как агрессию, осквернение, кражу.
А коса… Коса Игната была орудием не только для стрижки травы, но и для восстановления его «гармонии».
Вованыч взглянул на лезвие косы. Оно блестело, на нем не было видно следов, но Игнат мог ее вымыть. Или она была просто невероятно острой.
«Игнат», – произнес Вованыч, стараясь говорить спокойно, но твердо. – «Вы убили дядю Мишу?»
Игнат посмотрел на него. В его глазах не было ни страха, ни раскаяния, лишь безумная убежденность в своей правоте.
«Я принес покой», – прошептал он. – «Я остановил его. Он не слышал меня. Не понимал».
Он резко поднял косу. Лезвие угрожающе сверкнуло в воздухе.
«Уходите», – прохрипел Игнат. – «Иначе вы тоже будете мешать. И тоже нарушите гармонию».
Вованыч понял, что медлить нельзя. Этот человек был не просто сумасшедшим, он был убежденным фанатиком, для которого его «гармония» была превыше человеческой жизни. Он был тем «страшным человеком», о котором говорили соседи, только его страх проистекал не из злобы, а из глубокого психического расстройства.
«Игнат, опусти косу», – приказал Вованыч, доставая табельный пистолет. Но он знал, что стрелять в душевнобольного человека – это крайняя мера. Ему нужен был не мертвый, а живой свидетель, чтобы доказать его вину, несмотря на все улики.
Игнат не отреагировал на пистолет. Он сделал шаг вперед, коса описала дугу. Вованыч был капитаном милиции не один десяток лет, он успел повидать многое, но такой решимости, такой слепой веры в свою миссию, он не встречал давно.
Вованыч увернулся от первого удара, отшатнувшись назад. Лезвие со свистом рассекло воздух в считанных сантиметрах от его головы. Он знал, что Игнат не профессиональный убийца, его движения были широкими, неловкими, но сила, вложенная в них, была ужасающей.
Второй удар пришелся по земле, выбив фонтан пыли и земли. Вованыч воспользовался моментом, когда Игнат на мгновение потерял равновесие. Он резко сократил дистанцию, бросившись к нему. Захватив древко косы, он рванул на себя, одновременно нанеся удар по руке Игната.
Сторож издал дикий, нечеловеческий крик. Коса выпала из его ослабевших рук и с грохотом упала на землю. Вованыч мгновенно отбросил ее в сторону.
Игнат сопротивлялся, но капитан был опытнее и сильнее. Через пару минут, заломив ему руки, Вованыч прижал его к ближайшему надгробию.
«Вы арестованы, Игнат», – тяжело дыша, произнес Вованыч. – «За убийство Михаила Ивановича Соколова».
Игнат лишь молча смотрел на него, его безумные глаза были полны непонимания. Для него он был не убийцей, а вершителем справедливости. Он принес покой.
Прибывшая оперативная группа обнаружила Игната, пристегнутого наручниками к старому памятнику. Коса, орудие убийства, была изъята. Экспертиза подтвердила, что именно этим лезвием были нанесены смертельные раны дяде Мише. На древке были обнаружены следы крови жертвы.
Вованыч стоял у ворот кладбища, глядя на мрачные надгробия. Он понял, кто убил его соседа, и чем. Преступником был не злодей из темного переулка, а "страшный человек", обитавший в собственном мире безумия, который, "бегая с косой по кладбищу", нашел в этом инструменте и этой территории смысл своего существования и орудие для исполнения своей больной "гармонии".
Осень окончательно вступила в свои права. Ветер шелестел пожелтевшими листьями, и где-то вдалеке завыла собака. Мир Вованыча снова стал немного темнее. И дядя Миша, и Игнат были жертвами, каждый по-своему. Один – жертвой безумия, другой – его орудием. И это было самое страшное.