Юбилей отца отмечали в субботу — пятьдесят лет, круглая дата, стол накрыли дома, как отец и просил. Никаких кафе, никаких арендованных залов. «Дома теплее», — сказал он, и никто не стал спорить.
Галя приехала с утра, помогала матери с салатами. Резала, мешала, расставляла тарелки, переставляла обратно. В родительской квартире она ориентировалась с закрытыми глазами — здесь выросла, каждый скрип пола знала наизусть. Мать суетилась рядом, давала указания, потом сама же их отменяла.
— Селёдку не туда поставила, — говорила она, — к краю убери, в середине пусть мясо стоит.
— Мам, да какая разница.
— Разница есть. Отец любит, чтоб красиво.
Гости начали подтягиваться к четырём. Пришли соседи, отцовские коллеги с прежней работы, тётя Рая с мужем. Пришёл Серёжа — средний брат, с женой Леной и двумя детьми. Дети сразу убежали в комнату к телевизору, Лена пошла помогать на кухне.
Гриши долго не было.
Гриша — младший. Ему двадцать шесть, и он единственный из троих, кто до сих пор жил с родителями. Серёже тридцать один, ему родители три года назад помогли с квартирой — добавили к его накоплениям, закрыли первый взнос по ипотеке. Серёжа к тому времени уже работал, уже была Лена, уже намечались дети. Всё логично, всё по-человечески.
Галя об этом не думала. У неё была своя квартира — досталась от бабушки, ещё до того, как Галя вышла замуж. Она вообще никогда не считала, кому что досталось. Не её это было дело.
Гриша пришёл в половине шестого, когда уже сидели за столом. Вошёл в куртке, румяный с мороза, бросил на вешалку шапку.
— Опоздал, — сказал отец без упрёка.
— Задержался, пап. С днём рождения.
Обнялись. Гриша сел на своё место, налили ему, подвинули тарелку. Разговор за столом шёл своим ходом — тосты, смех, тётя Рая рассказывала историю, которую все слышали уже раза три, но всё равно смеялись.
Галя сидела рядом с Серёжей и тихо переговаривалась с ним про дачу — собирались съездить в мае, надо было решить, что чинить в первую очередь, баню или забор.
— Забор подождёт, — говорил Серёжа, — баня важнее.
— Папа говорит, забор совсем рассыпался.
— Папа каждый год говорит, что забор рассыпался.
Они засмеялись.
Всё шло спокойно. Отец был в хорошем настроении — блестели глаза, держал бокал, слушал тостующих с довольным видом. Мать изредка выходила на кухню, возвращалась с горячим.
А потом заговорил Гриша.
Галя не сразу поняла, к чему он клонит. Сначала казалось — просто тост, немного длинный, немного сбивчивый. Гриша встал, держал рюмку, говорил что-то про отца, про семью. А потом вдруг повернул куда-то в другую сторону.
— Я вот смотрю, — сказал он, — семья у нас дружная. Всегда друг другу помогали. — Пауза. — Серёже вот квартиру купили. Помогли с жильём. Гале бабушка оставила. А мне — ничего.
За столом стало тише.
— Гриш, — сказал отец осторожно.
— Нет, пап, я не в обиду. Просто говорю, как есть. — Голос у Гриши стал каким-то надтреснутым. — Я тоже ваш сын. Я тоже хочу нормально жить. А получается, что мне вроде как и не положено.
Он сел. Поставил рюмку. Глаза у него были красные — то ли от выпитого, то ли от чего-то ещё.
Тётя Рая аккуратно взяла вилку и сделала вид, что очень занята салатом. Гости переглядывались. Лена смотрела в тарелку. Серёжа рядом с Галей замер.
Мать вышла из кухни, встала в дверях — она слышала.
— Гриша, — сказала она, — не сейчас.
— А когда? — Гриша поднял голову. — Всегда «не сейчас».
— Папин юбилей.
— Я знаю, что юбилей. Я и говорю при всех, чтоб не замалчивать.
— Гриш. — Это уже Серёжа, тихо, с нажимом. — Прекращай.
— Ты помолчи, — сказал Гриша, и голос у него стал резче. — Тебе хорошо говорить — у тебя квартира есть.
— Я её сам оплачиваю. Каждый месяц.
— Но взнос вам сделали.
— Гриша! — Мать повысила голос — негромко, но так, как она умела, когда дети перегибали палку.
Гриша замолчал. Глаза у него стали совсем блестящими, и Галя вдруг поняла — он сейчас заплачет. Взрослый, двадцатишестилетний мужик, сидит за праздничным столом и вот-вот расплачется. И это было даже не смешно, а как-то больно смотреть.
Отец встал.
— Так, — сказал он спокойно. — Гриша, пойдём.
— Куда?
— Поговорим. Вставай.
Гриша поднялся — неловко, стул скрипнул. Отец взял его за плечо и увёл в коридор. Дверь за ними прикрылась.
За столом помолчали секунду, потом тётя Рая сказала что-то нейтральное — кажется, про горячее, которое пора нести, — и разговор медленно, осторожно возобновился. Галя разлила гостям вино, Серёжа сходил на кухню, принёс хлеб. Лена стала рассказывать что-то про старшего сына, про садик, все переключились.
Мать ушла на кухню. Галя — за ней.
Мать стояла у плиты, смотрела в одну точку. Руки лежали на краю столешницы.
— Мам, — позвала Галя.
— Слышала? — сказала мать, не поворачиваясь.
— Слышала.
— Вот тебе и юбилей.
Галя взяла полотенце, повесила обратно.
— Он выпил просто.
— Не только. — Мать обернулась. — Он давно это носит. Я видела. А вот что при всех решил — этого не надо было.
Галя молчала.
— Мы с папой думали, как ему помочь, — сказала мать. — Только Гриша сам не знает, чего хочет. То одно, то другое. Год на стройке, потом бросил. Пошёл на курсы какие-то, тоже бросил. Сейчас склад, говорит временно. Всё временно.
— Ему двадцать шесть, мама.
— Серёже в двадцать шесть уже Лена была и работа нормальная. — Мать поджала губы, потом как будто сама себя одёрнула. — Ладно. Не надо их сравнивать.
Отец с Гришей вернулись минут через двадцать. Гриша был тихий, смотрел в пол. Сел на место, взял вилку. Гости его не трогали.
Отец поднял бокал и сказал тост — про семью, коротко и просто, без лишних слов. Выпили. Разговор пошёл снова.
После чая гости начали расходиться. Тётя Рая расцеловала всех, коллеги пожали руки. Дети Серёжи вышли из комнаты сонные, Лена одевала их в прихожей.
Галя убирала со стола. Гриша сидел на кухне — уже без куртки, с кружкой чая. Мать мыла посуду.
— Помочь? — спросила Галя, войдя.
— Садись, — сказала мать.
Галя села. Они помолчали — втроём, как часто бывало раньше, когда она ещё жила здесь. Отец с Серёжей разговаривали в комнате о чём-то своём.
— Гриш, — сказала Галя.
— Не надо, — ответил он, не поднимая глаз.
— Я не ругаться.
— Всё равно не надо. — Он поставил кружку. — Я сам знаю, что нехорошо получилось.
— Получилось некрасиво, — сказала мать от раковины. Спокойно, без злости.
— Мам, я сказал — знаю.
— Хорошо, что знаешь.
Они помолчали.
— Гриша, — сказала Галя, — ты что сейчас хочешь? Если честно.
Он наконец поднял голову.
— Что хочу?
— Да. Квартиру — это понятно. Но вообще. Где работать, кем. Ты думал?
Гриша помолчал. Мять губу — привычка с детства.
— Думал. — Помолчал ещё. — Я хочу по электрике работать. По-нормальному, не так как сейчас. Есть курсы в политехническом, год учиться. Я смотрел.
— Почему не пошёл?
— Деньги нужны. Там платные курсы.
— Сколько?
— Семьдесят тысяч за год.
— Это не так много.
— Для меня много. Я на складе получаю двадцать восемь.
Мать выключила воду. Обернулась.
— Почему не сказал?
— Что, специально к юбилею копил этот разговор? — Гриша усмехнулся, но невесело.
— Гриша, ты мог просто прийти и сказать.
— Неловко. — Он встал, отнёс кружку. — Серёже квартиру, мне курсы — несолидно как-то.
— Несолидно — сидеть при всех и плакаться, — сказала мать.
— Я не плакался.
— Очень на это похоже было.
Гриша замолчал. Снова сел, уже по другому — не ссутулившись, а прямо.
— Ладно, — сказал он. — Виноват. Папу расстроил.
— Папа не расстроился, — сказала мать. — Он поговорил с тобой и успокоился. Меня расстроил.
Гриша посмотрел на неё.
— Прости.
Мать вытерла руки.
— Ладно. Иди мирись с отцом нормально.
Он встал и вышел в комнату. Галя слышала, как там негромко разговаривают — отец, Гриша, потом Серёжа. Без напряжения, ровно.
— Мам, — сказала Галя, — про курсы — вы поможете?
Мать помолчала.
— Посмотрим. Если он сам сначала разберётся — запишется, узнает всё нормально, а не на словах. А то у него сколько раз было — хочу, хочу, а как до дела доходит, куда-то всё пропадает.
— Он же не маленький.
— Именно, — сказала мать. — Поэтому пусть сам сделает первый шаг. А мы поддержим.
Серёжа заглянул на кухню.
— Вы там спрятались? — спросил он. — Галь, Лена тебя зовёт, попрощаться хочет.
Галя вышла в прихожую. Лена одевала детей, старший уже дремал стоя. Они обнялись.
— Ты как? — тихо спросила Лена.
— Нормально.
— Неловко вышло.
— Забудется.
— Точно, — согласилась Лена и взяла сонного ребёнка за руку. — Пошли, соня.
Серёжа одевался рядом.
— Гришке скажи, — произнёс он негромко, чтоб не слышал отец, — пусть запишется на эти курсы. Я добавлю, если надо будет.
Галя посмотрела на брата.
— Ты сам ему скажи.
— Неловко после сегодняшнего.
— Серёж.
— Ладно, скажу.
Они ушли. Галя вернулась в комнату. Отец сидел в кресле, Гриша — на диване напротив. Разговаривали про футбол, кажется — вполне мирно.
— Гриш, — сказал отец, когда Галя вошла, — ты завтра никуда с утра?
— Нет.
— Сядем, поговорим нормально. Ты мне расскажи про эти курсы подробнее — что за программа, что потом.
— Хорошо, пап.
— Вот и договорились.
Галя забрала пустые тарелки, унесла на кухню. Мать уже заканчивала мыть посуду — методично, без спешки, как делала всегда.
— Мам, иди отдыхай, я домою.
— Почти всё.
— Всё равно иди. День рождения у тебя тоже, считай.
Мать засмеялась — тихо, устало.
— У меня день рождения в феврале.
— Зато ты сегодня весь день на ногах.
Мать сняла фартук, повесила. Остановилась в дверях.
— Гриша вырастет, — сказала она. — Просто у всех по-разному получается.
— Я знаю, мам.
— Ты на него не держи.
— И не держу.
Мать ушла. Галя домыла посуду, вытерла стол, поставила сушиться тарелки. За окном был уже поздний вечер — тёмный, тихий, только фонари жёлтыми пятнами на снегу.
Гриша зашёл на кухню — взял воды из-под крана, выпил стоя.
— Галь, — сказал он.
— Что?
— Ты обиделась?
— Нет.
— Правда?
Галя обернулась.
— Гриш, я не обиделась. Просто было неприятно за папу. У него день рождения.
Гриша кивнул. Поставил стакан.
— Я дурак.
— Немного, — согласилась она.
Он засмеялся — коротко, но по-настоящему.
— Иди спать, — сказала Галя. — Завтра с папой поговоришь нормально.
— Поговорю.
Она надевала пальто в прихожей, когда вышел отец — проводить.
— Устал? — спросила она.
— Есть немного. — Он улыбнулся. — Ничего. Хороший день был.
— Хороший, — согласилась Галя.
— Гришка отойдёт. Не бери в голову.
— Я и не беру.
Отец открыл дверь, Галя вышла на площадку. Обернулась.
— Пап, с днём рождения. Правда.
— Спасибо, дочь.
Лифт не работал, она шла пешком. В подъезде пахло знакомым — тем особым запахом, который бывает только в домах, где прожил много лет и который не спутаешь ни с чем. Этажи считала машинально — третий, второй, первый.
На улице было холодно, снег поскрипывал под ногами. Галя шла к машине и думала, что Гриша завтра поговорит с отцом, запишется на курсы, пойдёт учиться — или не запишется и придумает что-то ещё. Это его жизнь. У каждого своя.
Главное, что сегодня помирились. А всё остальное — приложится.