Марья Ивановна, учительница начальных классов, была женщиной железной выдержки и стальных нервов. По крайней мере, так она о себе думала. Двадцать пять лет педагогического стажа, сотни непоседливых учеников, десятки конфликтов с родителями, несчетное количество порванных тетрадей и вытертых слез – все это закалило ее характер до крепости гранита. Но даже у гранита бывают трещины, и порой, как казалось Марье Ивановне, Вовочка был способен пробить в нем целую пропасть.
Сегодняшнее утро не предвещало ничего особенного. Вторник. Второй урок должен был начаться в 8:40. В 8:45, когда Марья Ивановна уже писала на доске тему "Природные зоны России", дверь класса скрипнула, и на пороге возник он – Вовочка. Растрепанный, с синяком под глазом, с рваной коленкой на брюках, портфель болтался на одном ремешке, словно подбитая птица.
— Вовочка, опять?! – Голос Марьи Ивановны мог бы сорвать листья с деревьев, но она лишь едва повысила его, предпочитая пронзительный шепот, который всегда действовал безотказно. – Объясни, пожалуйста, почему ты снова опаздываешь! Это уже пятый раз за месяц!
Вовочка неловко переступил с ноги на ногу. Обычно он мямлил про будильник, про кота, про "забыл дома тетрадь", но сегодня его взгляд был необычайно серьезным, почти отсутствующим. Казалось, он не совсем здесь.
— Марья Ивановна… – Начал он хриплым голосом, словно только что бежал марафон. – Там… там было что-то…
Класс захихикал. Ну вот, опять сказки.
— Что-то? – Марья Ивановна скрестила руки на груди, ее брови взлетели вверх, а глаза сузились до щелочек. – Ну, давай, Вовочка, удиви меня. Зомби сожрали твой завтрак? Или НЛО похитило твой ранец?
Вовочка покачал головой. Его взгляд метался по классу, словно он искал подтверждение своим словам в лицах одноклассников. Ничего, кроме насмешек.
— Нет… хуже, Марья Ивановна. Я вышел из дома… и всё было… неправильно.
Он сделал паузу, как будто подбирая слова, которые могли бы описать необъяснимое. Дети замерли, чувствуя необычность момента. Даже Марья Ивановна, несмотря на свой скепсис, ощутила легкий холодок. Что-то в его голосе, в его бледном лице было не так.
— Мой дом… он стоял на месте, да. Но за ним… за моим домом… я увидел. Ночь. Понимаете? Хотя было утро, солнце уже светило. Но за домом была ночь. Глухая, черная, беззвездная. И она дышала.
В классе повисла тишина. Дети вытаращили глаза на Вовочку. Некоторые даже перестали жевать жвачку.
— Дышала? – Голос Марьи Ивановны прозвучал странно тонко.
— Да! Как будто огромная, невидимая грудная клетка поднималась и опускалась. И из этой тьмы… шел звук. Шепот. Не слова, а… шорох. Как будто тысячи сухих листьев танцуют на ветру, но без ветра. И он звал меня.
Вовочка поднес трясущуюся руку к горлу, словно там застрял ком.
— Я испугался, Марья Ивановна. Очень. Я побежал вперед, чтобы выйти на улицу Ленина, где всегда шумно, где люди. Но улица Ленина… она тоже была не такой. Дома были выше. Серого цвета. Не наши, кирпичные. А из окна моего соседа… – Вовочка указал куда-то в сторону окна, за которым шелестели листья обыкновенных берез. – Из окна дяди Пети я увидел… его.
— Кого «его», Вовочка? – Марья Ивановна уже не хмурилась. На ее лице застыло выражение глубочайшего недоумения, смешанного с чем-то похожим на… тревогу.
— Человека… но не совсем. Он был похож на паука. Руки… тонкие, длинные, как лапы. И он сидел на потолке. Головой вниз. И смотрел на меня. У него не было глаз, Марья Ивановна. Только темные провалы, как будто выжженные угли. И он улыбался. Беззубым ртом, который был слишком широким для человеческого лица.
Несколько девочек вскрикнули. Один мальчик побледнел и уткнулся в парту. Даже Петров, главный задира, сидел с открытым ртом, глядя на Вовочку, как на призрака.
— Я бежал, Марья Ивановна! Я бежал, не оглядываясь. Я слышал, как он слез с потолка. Этот шорох, как будто ногти по стеклу. И он побежал за мной. Но не по земле. Он бежал по стенам домов. Вертикально. Его длинные руки-ноги отталкивались от окон, от балконов… Он был быстрый, Марья Ивановна. Очень быстрый. Его тень на земле… она была нечеткой, словно размазанной.
Вовочка замолчал, судорожно вдыхая воздух. Он выдохнул, и его голос стал чуть громче, полнее, как будто он снова переживал тот кошмар.
— Я спрятался за мусорными баками. Они были железные, ржавые, но там хоть какая-то тень. Я слышал, как он пробежал мимо. Его шаги… они не были шагами. Это было что-то среднее между скрипом металла и скрежетом костей. А потом он остановился. Я слышал его дыхание. Оно пахло… железом и чем-то гнилым, как мясо, которое долго пролежало на солнце. И он заговорил.
— Заговорил? – Марья Ивановна непроизвольно подалась вперед. Ее лицо было белее мела.
— Да. Голосом, который будто просачивался из трещин в земле. Он сказал… он сказал, что ищет свою улыбку. Что он ее потерял, когда люди перестали бояться теней. И что он скоро найдет ее. И что когда он ее найдет, он ее никому не отдаст. И он… он сказал, что видел меня раньше. В моих снах.
По классу пронесся стон ужаса. Вовочка, видя реакцию, которая была далека от привычных насмешек, набрался еще больше смелости. Он почувствовал, что Марья Ивановна, эта скала, колеблется.
— Я выждал немного, Марья Ивановна, а потом побежал дальше. Но тут, возле универсама, я увидел их. Много. Они были серые. Безликие. Их тела были похожи на мешки с песком, а руки и ноги – как будто из сухих веток. И они… они делали то же самое, что и тот. Они искали. Они шарили руками по стенам домов, по асфальту, заглядывали под машины. И шептали. Тот же шорох. Только теперь их были десятки.
Вовочка дрожал. Синяк под глазом казался еще более зловещим на его бледном лице.
— Я подумал, что если я пробегу по дворам, то смогу проскочить. Я побежал через дворы. И там, за гаражами… я увидел старую качель. Ту самую, на которой мы с Петькой когда-то катались. Только она была… другой. Вся облепленная чем-то липким, черным, как смола. И на ней сидела… женщина.
Он остановился, его глаза расширились.
— Она была молодая. В легком белом платье. И она плакала. Я хотел к ней подойти, спросить, что случилось. Но потом я увидел ее лицо. У нее не было кожи. Только мышцы. И глаза, Марья Ивановна. Ее глаза были… как угли, но живые. И они смотрели на меня. И она смеялась. Беззвучно. А из ее рта… текли черные ручьи. Она протянула ко мне руку. Вся в крови, но не ее, чужой. И что-то держала в ладони.
Вовочка отступил на шаг.
— Я увидел. Это была голова. Маленькая голова. Голова кошки, Марья Ивановна. Моего кота. Пушка. Я видел его глаза. Они смотрели на меня… мертвые.
На этой фразе Марья Ивановна пошатнулась. Она обхватила себя руками, как будто ей стало холодно. Дети в классе сидели, как каменные. Никто не смеялся, никто не хихикал. Некоторые даже всхлипывали.
— Это… это ложь, Вовочка! – Выдавила Марья Ивановна, но ее голос был лишен обычной уверенности.
— Нет, Марья Ивановна! Это правда! Я побежал от нее. Я видел, как она встала с качелей. Она тоже бежала по стенам, но медленно. И ее смех… беззвучный, но я слышал его у себя в голове. Он звенел, как разбитое стекло. Я бежал, бежал… и споткнулся. Оступился прямо в эту грязь. Это не грязь, Марья Ивановна. Это было… оно пахло сладким. Как забродившие фрукты. Но оно было скользкое, теплое и шевелилось. Я упал, ударился головой о бордюр. Вот откуда синяк. И я слышал, как что-то тянется ко мне. Я отбивался портфелем. Рванул, как мог. Еле выбежал на площадь. И там… там все было нормально. Люди, машины, солнце. Как будто ничего не было. Как будто это я сошел с ума.
Вовочка закончил свою тираду и опустился на стул у первой парты, не дожидаясь разрешения. Он тяжело дышал, его взгляд был прикован к Марье Ивановне.
Она стояла у доски, ее рука, державшая мел, медленно опустилась. Мел стукнул о пол и рассыпался белой пылью. Она посмотрела на Вовочку, потом на класс. Дети, в свою очередь, смотрели на нее. В их глазах была смесь страха и какой-то жуткой надежды, что Марья Ивановна сейчас все объяснит, развеет кошмар.
Но Марья Ивановна ничего не объяснила. Она вдруг почувствовала, как по ее позвоночнику пробежал ледяной холод. Она вспомнила. Вспомнила старый, заброшенный дом на окраине города, куда ее, маленькую девочку, водила по вечерам бабушка. Вспомнила тени, которые казались неестественно длинными, и шорохи, которые никто, кроме нее, не слышал. Вспомнила, как бабушка говорила, что "мир не такой, каким кажется, девочка. Есть места, где края истончаются".
Вспомнила, как однажды она сама видела нечто похожее на улице. Всего на мгновение. Серое, безликое существо, которое проскользнуло в переулке и исчезло. Она тогда списала это на усталость, на игру света и тени. Но теперь…
Марья Ивановна медленно подошла к окну. За ним был обычный школьный двор. Дети на физкультуре гоняли мяч, солнце ярко светило. Но Марья Ивановна теперь видела по-другому. Она смотрела на тень от старого тополя. Тень была слишком густой. Слишком темной. И в самом ее сердце… она увидела провал. Глубокий, чернильный провал, из которого, как ей показалось, донесся едва слышный шепот. Шепот, который был не словами, а лишь обещанием.
Она резко отдернула голову от окна. Класс внимательно следил за ней.
— Марья Ивановна… – Прошептала одна из девочек, Светочка. – Что там?
Марья Ивановна повернулась к классу. Ее лицо было бледным, как у Вовочки. Ее глаза были широко раскрыты, в них плескался ужас.
— Сидите тихо, дети, – прохрипела она. – Сидите очень тихо. И не смотрите в окна. Ни в коем случае не смотрите…
Она подошла к своей учительскому столу и дрожащей рукой нащупала телефон. Ее взгляд упал на портфель Вовочки, который тот оставил валяться у двери. Он был надорван. Из разорванной части выглядывал краешек книги. Обложка была темно-серой, а на ней, выгравированная чем-то острым, была паутина. А в центре паутины… была улыбка. Широкая, беззубая улыбка, которая казалась слишком знакомой.
Марья Ивановна моргнула. Улыбка исчезла. Только потрепанная обложка. Она снова посмотрела в окно. Тень от тополя стала еще гуще. И Марье Ивановне показалось, что она видит, как тонкая, почти невидимая нить тянется от этой тени к школьному зданию, к классу, к ее столу. И заканчивается… на Вовочке.
— Дети, – ее голос был едва слышен. – У нас… у нас будет контрольная по русскому языку. Прямо сейчас. Закройте учебники по географии. Откройте тетради.
Она взяла мел и попыталась написать что-то на доске. Но рука дрожала, и буквы выходили неровными, пляшущими. Она вдруг почувствовала, как шепот, который она слышала только что за окном, теперь звучит у нее в голове. Он был сладким, обещающим. Он звал ее.
Марья Ивановна обернулась. Вовочка сидел за партой, его лицо было абсолютно спокойным, даже умиротворенным. И он слегка улыбался. Беззубой улыбкой.
Вдруг из-за школьной стены, из-за тополя, донесся протяжный, скрипучий звук. Как будто что-то очень большое и очень древнее потягивалось, пробуждаясь ото сна.
— О, – прошептал Вовочка. – Кажется, он нашел ее.
Марья Ивановна закрыла глаза, пытаясь отогнать ужас. Когда она открыла их снова, на доске, вместо слов, было нарисовано нечто. Чьи-то тонкие, длинные руки, ухватившиеся за края. А в центре… беззубая улыбка. И Марья Ивановна поняла, что она видела эту улыбку уже много раз. В своих самых страшных снах. И она верила Вовочке. Больше, чем себе. И она знала, что опоздание Вовочки было лишь началом. Началом того, что не должно было наступить.