Я не из тех женщин, которые устраивают сцены из-за баночек.
Правда. Мне пятьдесят шесть, я двадцать восемь лет отработала в районной библиотеке, и в моём характере слово «стыдно» всегда было на первом месте, а «скажи прямо» - где-то на последней полке.
Но есть одна вещь, которую я точно знаю: если человеку один раз удобно - он потом решит, что так и должно быть.
Мы с Сергеем живём спокойно. Без роскоши, но и без нытья. Квартира двухкомнатная, обычная, не «евро», но чистая. Я люблю, когда на кухне пахнет яблоками, а в спальне - свежим бельём. Сергей любит, когда его не трогают после работы.
И ещё Сергей любит свою сестру.
Инну.
Инна младше его на три года. Я иногда думаю: Серёжа с ней не брат, а второй папа - так он её жалеет. Она дважды была замужем, сейчас живёт одна, «ищет себя», и у неё всегда какие-то перемены: то работа «не та», то начальник «дурак», то «женщине надо жить красиво».
Жить красиво Инна предпочитает за чужой счёт. Но выяснилось это не сразу.
Началось всё с мелочей.
- Ларис, ты не видела мой блеск? - как-то спросила я сама себя, стоя перед зеркалом.
Я точно помнила: был. Нежный такой, в тюбике. Я им губы мазала на выходные - просто чтобы не выглядеть уставшей тёткой из маршрутки.
Блеск исчез.
Я перерыла косметичку, ящик, сумку, даже кухонную полку - мало ли, поставила рядом с лекарствами. Не нашла.
Потом пропала новая тушь. Потом - пробник духов, который я берегла как маленькое счастье. Потом - крем для рук, который мне подарила дочь на Новый год: «Мам, бери хороший, ты заслужила».
Сначала я думала на себя. На свою рассеянность.
А потом пришла Инна.
Она пришла, как всегда, шумно: дверью хлопнула, голосом залетела в прихожую, пакетом прошуршала.
- Ой, Лариска! - протянула она, обнимая меня. - Я к вам на минутку, только чай попью. Серёж, ты дома?
Сергей выглянул из комнаты.
- Инка, заходи. Ты чего такая бодрая?
- Да жизнь хорошая! - сказала Инна и прошла на кухню, будто это её квартира. - Ларис, у тебя сахар есть? И лимончик? Я после тренировки, мне надо… восстановиться.
«Тренировки» у Инны были понятие расплывчатое. Сегодня - тренировка, завтра - диета, послезавтра - «я в потоке, не мешай».
Она выпила чай, поела печенье, посмеялась.
А потом сказала:
- Я в ванную забегу, руки помою. Я в маршрутке ехала, там поручни такие…
И ушла.
Пять минут.
Потом вернулась, села, продолжила разговор.
И вот в тот день у меня впервые щёлкнуло: я не в ванной услышала шум, а в нашей спальне. Тихий такой, как будто кто-то ящик выдвигает и обратно. Не хлопает, не гремит - аккуратно.
Инна умеет аккуратно. Особенно когда ей надо.
Я ничего не сказала. Тогда.
Потому что сказать - значит обвинить. А обвинить без доказательств - это потом месяц ходить «виноватой», оправдываться, слушать: «Ты что, на мою сестру подумала?»
На следующий день я взяла себя в руки и спросила у Сергея, как бы между прочим:
- Серёж… а Инна у нас вчера в спальню не заходила?
Он даже не поднял головы от телефона.
- Зачем ей? В спальню? Ларис, ты что выдумываешь?
- Да просто… показалось.
- Тебе всё кажется, когда ты накрутишься, - отрезал он. - Инна - нормальная. Ей и так тяжело.
Это «ей тяжело» в нашей семье было как заклинание. Всё оправдывало.
Прошла неделя. Инна пришла снова. На этот раз уже с просьбой.
- Серёж, - сказала она, не глядя мне в глаза. - Выручай. Мне надо на пару дней деньги. У меня платеж по рассрочке, я чуть не рассчитала…
Сергей вздохнул, как человек, который опять несёт на себе мир.
- Сколько?
- Десять, - сказала Инна быстро. - Ну… двенадцать.
Я сидела рядом, мешала чай и молчала. В нашей семье деньги всегда были общие, но решение Сергей принимал так, будто они только его.
Он дал. Конечно.
Инна сияла.
- Ой, спасибо! Я тебе всё верну, как только…
Я не выдержала:
- Инна, а ты точно вернёшь?
Она повернулась ко мне, улыбка осталась, но глаза стали холоднее.
- Лариса, ты чего? Я что, похожа на человека, который не возвращает?
Сергей посмотрел на меня так, будто я испортила праздник.
- Ларис, ну не начинай.
И вот тогда я поняла: с Сергеем разговоры не работают. Он закрывается, как шкафчик, когда в него пытаются залезть.
Значит, нужно было, чтобы он увидел сам.
А Инна… Инна должна была понять на собственной коже, что чужое - это не «само взялось».
Повод появился неожиданно.
У свекрови, у Валентины Петровны, был юбилей - семьдесят пять. Она женщина простая, но любит, чтобы «как у людей»: стол, салаты, торт, фотографии, тосты.
- Ларис, - сказала свекровь по телефону, - только не спорьте с Инной. Она у нас нервная. Ей тяжело одной.
Снова это «ей тяжело».
- Валентина Петровна, - ответила я спокойно, - мы не спорим. Мы придём и поздравим. Всё будет хорошо.
За два дня до юбилея я зашла в магазин бытовой химии и косметики. Не в дорогой, обычный - где шампуни по акции и кремы на нижней полке.
И купила маленькую баночку крема-бронзатора для тела. Такой, знаете… чтобы «ноги красивее», «кожа ровнее», «эффект загара». Дешёвый, но стойкий - пятна потом попробуй ототри.
Дома я достала свою самую любимую баночку крема для лица. Дочь привезла её из поездки, я берегла её, как фарфоровую чашку: не на каждый день, а «на особый случай».
Крем я переложила в другую, неприметную баночку, подписала маркером «лицо». И убрала на верхнюю полку, куда Инна точно не полезет - там стоят мои лекарства и нитки для шитья.
А красивую баночку оставила на виду - на туалетном столике в спальне. В самом видном месте. Как приманку.
Я не гордилась собой. Нет.
Но я устала быть удобной.
В день юбилея Инна заявилась к нам раньше всех.
- Серёж, я к вам заеду, - сказала она по телефону, - мне надо собраться. А то дома… ну ты знаешь, ремонт у соседей, пыль, и зеркало у меня плохое. Можно я у вас волосы уложу?
Сергей даже не спросил меня.
- Конечно, приезжай.
Инна приехала с пакетом и с тем самым выражением лица, когда она уже всё решила.
- Ларис, - сказала она, проходя мимо, - я в спальню. Мне надо быстро.
- Конечно, - ответила я. - Быстро так быстро.
Я стояла на кухне и нарезала огурцы для контейнера - свекровь просила «принести своё, а то в кафе дорого». И слушала.
Сначала фен. Потом вода в ванной. Потом снова шаги… и тишина, которая бывает только тогда, когда человек сосредоточенно делает то, что ему нельзя.
Потом Инна вышла.
Красивая. Волосы уложены. Глаза подведены. Платье новое, узкое, как реклама.
- Ну как я? - спросила она, вертясь перед зеркалом в прихожей.
- Очень хорошо, - сказала я честно.
Она улыбнулась.
- Я знала. Ладно, поехали. Серёж, не тормози.
Мы приехали в кафе. Небольшое, районное. Скатерти белые, музыка тихая, на стене - искусственные цветы.
Свекровь сидела во главе стола, довольная. Родня собралась: тётки, двоюродные, племянники.
Инна сразу взяла на себя роль звезды.
- Мам, - громко сказала она, - я тебе такой подарок выбрала… Ты у меня будешь сиять!
Свекровь просияла.
Я сидела рядом с Сергеем и молчала. Я знала: время работает на меня.
Сначала всё было нормально. Тосты. Салаты. Смех.
А потом я увидела.
Инна начала время от времени трогать лицо. Сначала - как бы невзначай. Потом - чаще. Потом она пошла в туалет и вернулась быстро, с влажными ладонями, будто умывалась.
Но не помогло.
Крем-бронзатор делал своё дело: на свету в кафе её лицо стало… не загорелым. Не «отдохнувшим». А странно пятнистым, как будто она пыталась нарисовать на себе лето кисточкой.
И самое главное - он оставлял следы. На белой салфетке. На воротнике платья.
- Инна, - прошептала свекровь, - у тебя что, тон потёк?
Инна улыбнулась слишком широко.
- Мам, да свет тут плохой. Лампы желтят.
Сергей наклонился ко мне:
- Ларис… ты видишь?
- Вижу, - тихо ответила я.
Инна снова пошла в туалет. И снова вернулась. На этот раз с мокрыми ресницами - видно, оттирала.
Но чем больше она терла, тем хуже становилось. Пятна размазывались.
- Ой, - сказала одна из тёток, женщина без фильтров, - Инночка, ты чего такая рыженькая стала? Это что, маска?
Весь стол притих. Кто-то сделал вид, что не слышит, но взглядов было достаточно.
Инна резко поставила бокал.
- Да что вы пристали? - голос дрогнул. - У меня… у меня аллергия. Наверное, на рыбу.
Свекровь всплеснула руками:
- Господи! Инна, может, скорую?
Сергей нахмурился.
- Какая аллергия? Ты утром нормальная была.
И тут Инна посмотрела на меня. Прямо. В глаза.
В этом взгляде было всё: и страх, и злость, и понимание, что она попалась.
Она наклонилась к Сергею и прошипела, но так, что я услышала:
- Серёж… это крем. У Ларисы. Там… на столике. Я взяла чуть-чуть. А он…
Сергей выпрямился, как будто ему пощечину дали.
- Ты взяла у Ларисы крем? Без спроса?
Инна попыталась улыбнуться:
- Да я… я же не украла… Я просто… у меня закончился, а надо было срочно. Я думала, она не заметит.
Слова «не заметит» прозвучали на весь стол громче любого тоста.
Свекровь покраснела.
- Инна! - сказала она строго. - Ты что говоришь?
Инна опустила глаза.
А Сергей посмотрел на меня - растерянно, почти по-детски.
- Ларис… это правда?
Я могла бы сыграть в святость. Могла бы сказать: «Да ладно, Серёж, мелочи…»
Но я устала от мелочей, которые складываются в привычку.
- Серёжа, - ответила я спокойно, - у меня пропадают вещи не первый месяц. Я не хотела скандала. Я хотела, чтобы вы увидели сами, что это не «мне кажется».
Свекровь замолчала. Родня тоже.
Инна сидела, не поднимая головы, и пальцами теребила край салфетки - уже оранжевой.
Сергей медленно встал.
- Инна, - сказал он глухо, - ты понимаешь, что ты делала? Ты приходила к нам и… брала. А я… я ещё Ларису обвинял, что она накручивает.
Инна подняла глаза, и в них впервые за весь вечер было не самолюбование. Там была усталость.
- А что мне делать, Серёж? - тихо сказала она. - У меня вечно всё через пень-колоду. А у вас… у вас порядок. У вас нормальная жизнь. Я просто… я хотела хоть чуть-чуть чувствовать себя… не хуже.
Повисла тишина.
И вот тут я впервые пожалела Инну - по-настоящему. Не как «бедную, ей тяжело», а как женщину, которая сама себя загнала в эту роль.
Но жалость не отменяет границы.
Я достала из сумки маленькое зеркальце и протянула ей.
- Инна, - сказала я ровно, - это не крем для лица. Это бронзатор для тела. Он и на руках-то плохо отмывается. Пойдём, я помогу тебе умыться нормально, чтобы ты домой доехала как человек. Но одну вещь запомни: в моей спальне больше никого, кроме меня, не будет. И мои вещи - это мои вещи.
Инна дрогнула губами.
- Ты меня унизила.
Я посмотрела ей прямо в глаза.
- Нет, Инна. Ты сама себя унизила. Я лишь перестала делать вид, что ничего не происходит.
Мы вышли в туалет. Я дала ей мыло, салфетки, объяснила, как оттереть хотя бы верхний слой, не размазывая. Без лекций. Просто по-женски.
Когда мы вернулись, юбилей продолжился, но уже без прежнего веселья. И это было правильно: иногда веселье держится на чужом молчании, а потом рушится - и становится легче дышать.
Через два дня Инна пришла к нам снова. Но уже тихо. Без пакета, без помады наготове.
- Лариса… - сказала она в прихожей. - Можно поговорить?
Сергей стоял рядом и молчал, как человек, который впервые понял, что его «родная кровь» - не всегда про правоту.
Инна протянула мне косметичку.
- Это… я собрала. Что нашла. Тут не всё, наверное… я уже половину… ну… использовала. Прости.
Я взяла косметичку. Внутри были мои пробники, тушь, крем для рук. Даже блеск.
- Спасибо, - сказала я.
Инна сглотнула.
- Я больше не буду. Серьёзно. Я просто… привыкла, что ты молчишь. А если молчат - значит, можно.
Я кивнула.
- Вот и договорились.
Сергей подошёл ко мне вечером, когда Инна ушла, и осторожно спросил:
- Ларис… ты меня простишь?
Я не стала драматизировать. Я слишком взрослая для этого.
- Серёж, - сказала я, - я хочу, чтобы ты в следующий раз верил мне раньше, чем станет поздно. Вот и всё.
Он кивнул и вдруг… взял с верхней полки мой пакет с покупками.
- Давай я чай поставлю. И сам нарежу лимон. А то… я, получается, тоже привык, что ты всё молча.
Я смотрела, как он возится с чайником, и думала: иногда одна баночка может сделать больше, чем тысяча разговоров.
Не потому что хочется кого-то проучить.
А потому что хочется жить в доме, где тебя уважают.