Этот музыкант принадлежал к той редкой породе уличных артистов, которых невозможно просто пройти мимо. Где бы он ни появлялся — в шумном центре города или в тихом сквере у набережной — вокруг него мгновенно собиралась толпа зевак. Люди останавливались не столько ради песен, хотя пел он проникновенно, за душу брал, сколько ради возможности разглядеть его самого. Высокий, широкоплечий, с идеальной осанкой — он словно сошёл с полотна эпохи Возрождения. Черты его лица были настолько правильными, будто над ними трудился искусный скульптор, а волнистые чёрные волосы, спадающие до плеч, делали образ ещё более запоминающимся. Но самой примечательной деталью в его внешности была густая белая прядь, выделяющаяся на фоне тёмных волос — она напоминала перо диковинной птицы. А глаза и вовсе сводили с ума: один — ярко-голубой, прозрачный, словно морская волна, а второй — глубокого зелёного оттенка, цвета лесного мха. Такая внешность притягивала взгляды, заставляла прохожих замедлять шаг, а деньги в раскрытый футляр от гитары летели сами собой.
Вера наткнулась на него совершенно случайно. Они с подружками возвращались из института, когда у перехода её взгляд буквально прикипел к этой фигуре. Девушка замерла на месте, забыв, куда шла.
— Ты чего, Вер? Прямо влюбилась в этого бродягу? — прыснула одна из подруг, толкая её локтем в бок.
Вера опомнилась, чувствуя, как к щекам приливает краска, но постаралась перевести всё в шутку.
— Ой, глупые вы, — отмахнулась она, но взгляд её то и дело возвращался к незнакомцу. — Вы только посмотрите на эту фактуру, на этот колорит! Какой образ, какие невероятные цветовые сочетания в его внешности. Вот бы мне его зарисовать.
Девчонки переглянулись, снова посмотрели на музыканта и вынуждены были согласиться.
— Ну, если с такой точки зрения посмотреть, то да, — протянула вторая подруга. — Для дипломной работы, наверное, лучшего натурщика и не придумаешь.
Музыкант, видимо, заметив пристальное внимание со стороны стайки молоденьких девушек, на мгновение отвлёкся от игры. Он, не прекращая петь, слегка повернулся в их сторону и весело, даже чуть дерзко, подмигнул. Вера восприняла это как знак. Как только песня закончилась, она решительно направилась к нему, пока подруги остались наблюдать со стороны.
— Привет, — начала она, чувствуя непривычную робость. — Слушай, ты очень классно поёшь, правда. — Она наклонилась и опустила в футляр несколько купюр. — У меня к тебе есть одно предложение, даже не знаю, как ты к нему отнесёшься...
Парень убрал гитару за спину и с интересом уставился на неё. Такое к нему обращались впервые.
— Если ты насчёт свадьбы или какого-нибудь банкета, то я этим не занимаюсь, — усмехнулся он, отрицательно качнув головой. — Принципиально.
— Да нет же, — Вера рассмеялась, почувствовав себя свободнее. — Всё гораздо проще. Я учусь в художественном училище, диплом на носу. И вот стою я, смотрю на тебя и понимаю — вот оно! Ты просто идеально вписываешься в мою задумку. Можно я тебя нарисую? Я, конечно, заплачу. Меня, кстати, Верой зовут.
— Ян, — представился парень, внимательно её разглядывая.
За годы скитаний он привык к разным предложениям. Чаще всего богатые дамы нанимали его петь на домашних вечеринках. Но после одного неприятного случая, когда захмелевшая хозяйка дома начала откровенно к нему приставать, а муж застукал их в самый неподходящий момент, Яну пришлось спешно ретироваться без гонорара. С тех пор он подобных авантюр сторонился. Но здесь было всё иначе. Обычная симпатичная девчонка, художница, хочет запечатлеть его физиономию на холсте. Ничего криминального, да и деньги, которые она обещала, совсем не лишние. Ян вообще редко задерживался на одном месте дольше пары месяцев — любил путешествовать, скитаться, менять города. Родом он был из глухой деревни, где его необычная внешность считалась дьявольской отметиной, и в четырнадцать лет он просто сбежал оттуда, не выдержав косых взглядов и пересудов. Природа наградила его идеальным слухом, и гитара стала его верной спутницей. Чтобы купить хороший инструмент, он вкалывал грузчиком на рынках, брался за любую тяжёлую работу. К двадцати пяти годам он так и не обзавёлся ни домом, ни семьёй, переезжая из города в город, заводя короткие, ни к чему не обязывающие романы. В этом городе он тоже планировал найти себе временную подружку. И Вера, симпатичная, одетая явно не с дешёвого рынка, попалась ему на глаза очень вовремя.
— Ладно, уговорила, рисуй, — согласился Ян, мысленно прикидывая, что девушка не из бедных и, возможно, с ней будет приятно провести время.
Договорились, что работать над портретом она будет у него в квартире, которую он снял на месяц. Ян оказался невероятно интересным собеседником, умел ухаживать и был чертовски обходителен. Через каких-то полторы недели Вера поймала себя на мысли, что влюблена до беспамятства.
— Ты как подарок судьбы, — шептал он однажды вечером, проводя пальцем по родимому пятну на её шее, по форме напоминающему маленький бантик. — Сама нежность.
Вера таяла от таких слов и полностью теряла голову. Она скрывала от своих обеспеченных родителей связь с уличным музыкантом, а деньги, которые они давали ей на карманные расходы, теперь тратила на дорогие подарки для Яна. Так они прожили душа в душу до тех пор, пока Вера не поняла, что беременна.
— В смысле «стоп»? — переспросила она, глядя на него расширенными от страха и непонимания глазами. Они сидели на кухне, и утренний свет делал его разноцветные глаза особенно яркими. — Ян, я не понимаю...
— Всё ты понимаешь, Вера, — он отодвинул от себя чашку с чаем и посмотрел на неё уже без прежней нежности. — У нас была договорённость? Была. Ты пришла рисовать свой диплом, я согласился позировать. И всё. Нам было хорошо, я не спорю. Но я тебе ничего не обещал. Ни семьи, ни совместного будущего.
— Но как же так? — у Веры задрожал голос, она готова была расплакаться прямо здесь, на этой чужой кухне. — Это же наш с тобой ребёнок. Не чужой же!
— Вера, прости, конечно, но предохраняться должна была ты, — пожал плечами Ян, и его голос прозвучал равнодушно, словно речь шла о разбитой чашке. — Я не планировал становиться отцом.
На следующий день, решив, что всё же сможет его переубедить и, возможно, Ян просто испугался, Вера снова пришла к нему. Дверь открыл какой-то пожилой мужчина.
— Здравствуйте, а мне бы Яна, — растерянно проговорила она, пытаясь заглянуть через плечо деда в коридор.
— А нету его, — проскрипел старик. — Съехал ваш Ян раным-рано. Обещался три месяца прожить, ан нет, только два и пробыл. Эх, опять искать жильцов. А ты, девка, не хочешь снять? Комната свободна.
— Нет, спасибо, — выдохнула Вера, чувствуя, как подкашиваются ноги.
Дверь перед её носом захлопнулась, и этот звук стал для неё приговором. Он не оставил адреса, не сказал, куда едет. Вспомнились его рассказы о вечных переездах, о том, что он никогда нигде не задерживается. Все её иллюзии, все мечты разбились в одно мгновение. От Яна остались только дипломный портрет, воспоминания о его обжигающих объятиях и новая жизнь под сердцем.
Через пару месяцев скрывать беременность от родителей было уже нельзя. Мать, Раиса Павловна, встретила новость в штыки.
— Дрянь ты неблагодарная! — кричала она, расхаживая по гостиной. — Как нам теперь людям в глаза смотреть? Что о нас подумают? Что дочь известных в городе людей принесла в подоле неизвестно от кого! А если это дойдёт до партнёров отца? У него же на носу важнейший тендер. Всё, решено. Собирай вещи и едешь к моей матери в деревню. Будешь там сидеть до самых родов, как мышь, чтобы ни одна живая душа тебя не видела. А потом я решу, что с тобой и этим... ребёнком делать.
Вера пыталась возражать, умоляла не отправлять её в эту глушь, но всё было бесполезно. Отец, Лев Сергеевич, даже не узнал настоящей причины отъезда дочери — ему придумали легенду о том, что Вера выбрала распределение в деревню, чтобы рисовать местные пейзажи и простых людей с натуры.
В деревне Клавдия Матвеевна, бабушка, встретила внучку без особой радости.
— Эк, бесстыдница, — ворчала она, наблюдая за округлившимся животом Веры. — Нагуляла ребятёнка и прячется теперь, как преступница. Мать правильно сделала, что спровадила тебя. Срам-то какой на всю нашу фамилию. Кто ж тебя теперь замуж-то возьмёт, порченую?
Вера слушала всё это молча, и обида внутри неё превращалась в глухую злобу. На Яна, который использовал её и бросил, как надоевшую игрушку. На мать, которая вместо поддержки сослала её в ссылку, лишь бы не портить репутацию. На отца, который, кроме своих контрактов, ничего вокруг не замечает. Но больше всего она злилась на саму себя — за доверчивость, за глупость, за то, что позволила так с собой поступить. Нервы были на пределе, и роды начались раньше срока. Мальчик родился семимесячным, крошечным и очень слабеньким.
В областной роддом, куда экстренно доставили Веру, тут же примчалась Раиса Павловна. Она прошла прямиком в кабинет главврача, Семёна Борисовича.
— Ребёнка мы здесь оставляем, — без предисловий заявила она, положив на стол пухлый конверт. — Вы скажете моей дочери, что он родился мёртвым.
Семён Борисович посмотрел на конверт, потом на решительную даму и аккуратно пододвинул его обратно.
— Вообще-то ваша дочь видела ребёнка и прекрасно знает, что он появился на свет живым.
— Значит, скажете, что умер от внутрибольничной инфекции, — конверт снова перекочевал на сторону врача. — Ребёнок недоношенный, никто и не удивится. Не мне вас учить, доктор.
Главврач поколебался секунду, но деньги исчезли в ящике стола быстро и бесшумно.
— А дочь? — тихо спросил он. — Ей-то каково? Она ведь имя ему уже дала. Антошей назвала.
— Именно поэтому я и забочусь о её будущем, — отрезала Раиса Павловна и, не прощаясь, вышла из кабинета.
Вера ждала, когда же ей разрешат покормить сына. Тот единственный раз, когда ей показали его сразу после родов, запечатлелся в памяти навечно. Такой маленький, беззащитный комочек, который она сразу полюбила всем сердцем.
— Глянь-ка, мамочка, — акушерка поднесла к ней малыша. — Отметина Божья, ровно бантик на шее. Точь-в-точь как у тебя.
Вера с удивлением разглядела на тоненькой шейке сына знакомое родимое пятнышко. Она потянулась, чтобы взять его на руки, но акушерка покачала головой.
— Нельзя, родился слабеньким, — сказала она и унесла ребёнка.
Больше Вера его не видела. А через два дня в палату вошла мать.
— Собирайся, поехали домой, — бросила она, не глядя на дочь.
— А как же Антоша? — Вера приподнялась на кровати. — Мне его ещё ни разу не приносили. Я без него никуда не поеду.
Раиса Павловна тяжело вздохнула, делая вид, что ей тоже тяжело.
— Мы не хотели тебе говорить сразу, боялись за твоё состояние, — она отвела глаза. — Умер твой Антоша. Очень слабенький родился, подхватил инфекцию... сегодня ночью.
— Врёшь! — внутри Веры всё оборвалось и похолодело. — Ты всё врёшь!
Она вскочила и бросилась на мать, но подоспевшие медсёстры вкололи ей успокоительное. Когда она пришла в себя, рядом стоял главврач.
— Вера Львовна, мне очень жаль, — его голос звучал ровно и профессионально. — Мы боролись за его жизнь, но инфекция оказалась сильнее. Примите мои соболезнования.
Он говорил так убедительно, с такой сочувственной миной, что сомнений не осталось. Вера поверила.
— Одевайся, — мать кинула на кровать её вещи. — Жду в коридоре.
Всю обратную дорогу Вера молчала. Перед глазами стоял этот бантик на худенькой шейке сына, его малюсенькие пальчики. Когда они вернулись домой, она молча собрала свои вещи и, глядя матери в глаза, сказала:
— Никогда я вас не прощу. Ни тебя, ни отца. Если бы вы не сослали меня в эту дыру, если бы вы были со мной, а не пихали деньги, чтобы откупиться, сына можно было бы спасти. Может, его и не пришлось бы спасать, если бы вы дали мне право самой решать. — Она стояла в дверях с сумкой в руке. — И не смей меня останавливать. Нет у вас больше дочери.
Прошло двадцать пять лет.
Вера Львовна всего добилась сама. Без денег родителей, без их связей и поддержки. Она не видела их с того самого дня, как ушла из дома, и даже не приехала на похороны, когда они умерли. «Умерли — так умерли», — решила она тогда. Решение это далось ей нелегко, но она осталась верна себе. Теперь она была владелицей небольшой, но уважаемой в городе художественной галереи, где выставляла не только свои собственные работы, но и картины молодых, никому не известных талантливых художников.
О существовании галереи Веры Львовны Дмитрию рассказала его секретарь, молодая энергичная женщина, которая была идеальным помощником — деловой, тактичной и без намёков на какие-то личные отношения.
— Дмитрий Андреевич, если вы не знаете, чем удивить Алису на день рождения, сходите в художественную галерею на набережной, — предложила она, когда он в очередной раз пожаловался, что понятия не имеет, что дарить. — Мы с мужем недавно там были. Очень достойные работы. Думаю, хорошая картина может стать отличным подарком.
В галерее было тихо. Немногочисленные посетители медленно переходили от одного полотна к другому, вглядываясь в мазки. Дмитрий тоже бродил между картинами, когда услышал рядом с собой женский голос:
— Вам помочь с выбором? — Он обернулся и увидел женщину лет сорока пяти, с усталым, но приятным лицом. — Меня зовут Вера Львовна, я хозяйка этой галереи. Что-то ищете для себя или в подарок?
— Дочке подарок ищу, — признался Дмитрий, чувствуя себя немного не в своей тарелке. — Двадцать лет исполняется. Не знаю, что ей понравится... Вот, думал, может, с женой бы посоветоваться, они лучше знают, что молодым девушкам нужно, — сказал он и тут же осекся.
Вера Львовна вздрогнула, словно от удара. Слово «жена» резануло по живому, напомнив о её собственной, так и не случившейся семейной жизни. Но она тут же взяла себя в руки, и лицо её снова стало невозмутимым.
— Жена, к сожалению, погибла несколько лет назад, — ровным, будничным тоном пояснил Дмитрий, чтобы не возникло неловкости. — Так что приходится полагаться только на свой вкус и, если позволите, на ваш.
— Ох, простите, — Вера Львовна слегка смутилась, но быстро взяла себя в руки и пригласила его пройти по залу, чтобы вместе посмотреть картины.
Дмитрий Андреевич никогда не считал себя ценителем. Он судил просто: если картина зацепила, значит, хороша. Именно такой внутренний отклик он и почувствовал, когда его взгляд упал на небольшой деревенский пейзаж, скромно висевший в самом дальнем углу галереи. Скромные домики, покосившийся забор, тропинка, убегающая в поле — во всём этом чувствовалась какая-то щемящая сердце правда.
— Вот эту, — уверенно сказал он, указывая на пейзаж.
Вера Львовна, наблюдавшая за ним, удивлённо вскинула брови и подошла ближе, бросив быстрый взгляд на картину.
— Вы уверены, что хотите именно эту работу? — спросила она, в голосе послышалось лёгкое сомнение. — Знаете, похоже, вы выбрали картину для себя, а не для дочери. Это моя собственная работа, и, честно предупрежу, она стоит недешево.
Дмитрий ещё раз посмотрел на пейзаж, потом перевёл взгляд на хозяйку галереи.
— Наверное, вы правы, — согласился он, усмехнувшись. — Что-то меня в ней зацепило. Ладно, эту я тоже возьму. А для дочери посоветуйте что-нибудь другое. Что сейчас в моде у молодёжи?
Вера оживилась, почувствовав себя в своей тарелке. Она подвела его к другой стене, где были выставлены работы самых дерзких и молодых авторов, и указала на большое полотно, где буйство красок напоминало взрыв фейерверка.
— Вот это, — сказала она уверенно. — Абстракция. Молодым такое обычно очень нравится. Они ведь сейчас все такие — бунтующие, ищущие себя. Им близок этот хаос и свобода самовыражения.
Дмитрий вгляделся в переплетение ярких линий и пятен и неожиданно для себя понял: пожалуй, это действительно может понравиться Алисе.
— Вы меня просто спасли, Вера Львовна, — поблагодарил он, расплачиваясь за обе картины. — Я уж думал, придётся дарить очередной сертификат в ювелирный.
— Обращайтесь, — улыбнулась Вера, провожая его до дверей.
Когда его машина скрылась за поворотом, она ещё долго стояла у окна, задумчиво глядя вслед, сама не понимая, почему этот случайный покупатель так задержался в её мыслях.
Каково же было её удивление, когда через несколько дней она снова заметила его в галерее. Он стоял посреди зала и явно кого-то высматривал. Заметив Веру, Дмитрий просиял и направился к ней.
— Здравствуйте, Вера Львовна, — поздоровался он.
— Можно просто Вера, — мягко поправила она, улыбнувшись. — А то с этим «Львовна» я себя совсем древней старухой ощущаю.
— Ну что вы, какая же вы старуха, — вырвалось у Дмитрия, и он тут же смутился, даже забыв, зачем, собственно, пришёл. — Вы молодая, красивая женщина.
Вера рассмеялась, заметив его замешательство.
— Вы, наверное, за той картиной, которую забыли? — подсказала она, выручая его.
— Ах да! — спохватился он. — Скажите, а вы пишете портреты? Я вот о чём подумал. Хочу заказать у вас свой портрет, для кабинета. Как думаете, это не нарциссизм?
— Портреты? — переспросила Вера, и что-то кольнуло её в груди. — Давно я этим не занималась. Но вообще пишу, конечно.
Она невольно вспомнила тот единственный портрет, что хранился у неё на чердаке, завёрнутый в старую простыню, — портрет человека, которого она когда-то любила и который разбил ей сердце.
— А мне кажется, это не нарциссизм, а желание оставить о себе память, — продолжила она, отгоняя наваждение. — Потомкам будет интересно посмотреть, каким был их предок.
— Ну тогда поможете мне увековечиться? — с лёгкой улыбкой спросил Дмитрий, и в этот момент между ними словно пробежала искра. Вера согласилась.
Когда она начала работать над портретом, её не покидало странное ощущение дежавю. Шорох кисти по холсту, свет, падающий из окна, даже запах скипидара — всё это вдруг перенесло её на много лет назад. На секунду ей показалось, что в мастерской пахнет не красками, а пылью старой съёмной квартиры, где она когда-то писала портрет Яна. Она зажмурилась, тряхнула головой, и наваждение исчезло, но сердце почему-то колотилось быстрее.
За месяц, пока длилась работа над портретом, они с Дмитрием очень сблизились. Алиса как раз приехала на каникулы из столицы, где училась в престижном университете. Вера познакомилась с девушкой, но та отнеслась к новой знакомой отца настороженно, словно чувствуя, что за этим скрывается нечто большее, чем просто дружба. Хотя сами Вера и Дмитрий ещё не говорили о чувствах, их тянуло друг к другу. Сначала это были просто долгие разговоры за чаем в галерее, куда Дмитрий заходил без всякого повода. Потом он пригласил её в ресторан. Они говорили без умолку, а порой молчали, думая о чём-то своём, и это молчание не было тягостным — напротив, оно казалось уютным и доверительным.
Однажды он пришёл к ней вечером, в годовщину смерти жены. Вера не стала его утешать словами — просто молча принесла коньяк и села рядом. Они просидели так очень долго, пока за окном не стемнело. А потом он остался у неё. Предложение выйти замуж Дмитрий сделал через три месяца после начала их знакомства. Это был не брак по безумной любви и не брак по расчёту, а союз двух людей, уставших от одиночества, которые наконец нашли друг друга и обрели тихую гавань.
С Алисой отношения у Веры складывались непросто. Падчерица ревновала отца и злилась на Веру, считая, что та пытается занять место её матери. Вера старалась не провоцировать конфликты и избегала лишних столкновений, чтобы не расстраивать мужа, который и так чувствовал вину перед дочерью.
— Молодые все такие сейчас, — успокаивала она Дмитрия. — Резкие, категоричные, несдержанные. Ты не принимай близко к сердцу. Ты для Алисы и так всё делаешь, что можешь. Образование дал, воспитал, ни в чём отказа не знает.
— Наверное, ты права, — вздыхал Дмитрий, обнимая жену. — Просто я её слишком люблю, наверное.
В очередной приезд на каникулы Вера заметила, что Алиса выглядит бледной и измученной.
— Алиса, с тобой всё в порядке? — осторожно спросила она, когда они остались наедине.
— Да, Вера Львовна, всё нормально, — отрезала девушка, явно не желая откровенничать.
Но Вера уже всё поняла. Однажды утром, зайдя в комнату Алисы, она застала ту выходящей из ванной и вытирающей рот полотенцем. Девушка была бледнее обычного.
— Какой срок? — без обиняков спросила Вера, глядя ей прямо в глаза.
Алиса поняла, что скрывать бесполезно, и, опустив голову, тихо ответила:
— Четыре месяца. Я хотела папе сказать, когда сделаю скрининг, с фотографией...
— А отец кто? — Вера старалась говорить спокойно, хотя внутри у неё всё кипело. — Он вообще в курсе?
— Конечно, — фыркнула Алиса, вскидывая голову. — Миша очень рад. Он сказал, что как только ребёнок родится, мы сразу распишемся.
— И кто такой этот Миша? — Вера скрестила руки на груди, готовясь к самому худшему.
— Миша? — Алиса мечтательно улыбнулась. — Он столяр. Очень талантливый, хороший. Он прекрасные вещи делает из дерева.
— Столяр? — вырвалось у Веры. В этом слове ей почудилось эхо прошлого: тот, другой, тоже был уличным музыкантом, человеком без статуса, который разбил ей жизнь. Она вдруг увидела в Алисе себя — такую же доверчивую дуру, готовую променять всё на сомнительное счастье с первым встречным. — Боже, Алиса, ты вообще понимаешь, что ты творишь? — голос её сорвался на крик. — Чем ты думала, когда связывалась с... с этим?
— А что такого? — Алиса нахмурилась, не понимая её реакции. — Он замечательный человек, умный, начитанный. Мы в клубе познакомились, когда я на каникулы приезжала после первого курса. И вообще, почему вы так плохо о нём говорите? Вы же его даже не знаете!
— Мне достаточно того, что я уже знаю, — отрезала Вера. — То, что он сделал ребёнка молоденькой девчонке, не красит его. Алиса, пока не поздно, нужно от этого ребёнка избавиться.
— Вы с ума сошли? — Алиса отшатнулась от неё, как от прокажённой. — Ни за что! Я всё папе расскажу! Расскажу, что вы меня заставляете!
— Расскажи, — спокойно ответила Вера, и это спокойствие озадачило Алису больше, чем любой крик. — Пусть он узнает, какая у него дочь. Он из кожи вон лезет, чтобы ты ни в чём не нуждалась, работает как проклятый, старается быть тебе и отцом, и матерью. А ты хочешь сказать ему, что тебе на всё это наплевать. Что ты нашла себе парня с рубанком, который скамейки для кладбищ строгает. Что он тебя не уважает, раз обрюхатил до свадьбы. Давай, опозорь отца перед всем городом.
Слова лились из неё потоком, она уже не могла остановиться, пока не увидела, что по щекам Алисы текут слёзы.
— Ладно тебе, не плачь, — смягчилась Вера, подходя и обнимая падчерицу за плечи. — Придумаем что-нибудь. Может, просто нужно подготовить отца к тому, что он станет дедом. Но делать это надо постепенно. Я отвезу тебя в одно место, там ты спокойно поживёшь до родов. А я за это время подготовлю Дмитрия. Может, он и примет это.
— Но он же захочет приехать ко мне, — растерянно проговорила Алиса, вытирая слёзы.
— Не переживай, у него сейчас столько работы, что ему достаточно будет просто по видеосвязи с тобой поговорить. Скажем, что ты уехала на стажировку в сельскую местность, там связь плохая.
Вера и сама не осознавала, что движет ею, когда она повторяла действия собственной матери. Она поступала с Алисой точно так же, как когда-то поступили с ней: заточала в клетку из условностей и лжи, забыв, что это не спасение, а приговор. Подсознательно она наказывала в Алисе ту наивную, доверчивую себя, которую когда-то все прятали и стыдились. Так она вымещала на падчерице всю свою боль от потери сына. Это было самое тёмное, что таилось на дне души Веры.
В конце концов она увезла Алису в ту самую деревню, где когда-то жила сама. Бабушки уже не было в живых, дом пустовал, но был ещё пригоден для жилья. Дмитрию они придумали легенду про стажировку и плохую связь, и Алиса периодически звонила отцу, чтобы он не волновался. Вера уговаривала её потерпеть, обещая, что отец почти готов узнать правду. Нужно лишь немного времени.
Рожать Алиса должна была в том же роддоме. Вера договорилась с врачами, чтобы те сообщили ей сразу, как только девушка поступит в родильное отделение. Саму Алису она оставила в доме, попросив соседку присматривать за ней.
Звонок из роддома не застал Веру врасплох. Беременность протекала хорошо, Алиса благополучно выносила ребёнка и родила здоровую девочку. «Этот ребёнок ей не нужен», — думала Вера, направляясь в роддом с твёрдым намерением оставить малышку и забрать только падчерицу. «Она молодая, у неё всё впереди. Этот её Миша всё равно сбежит рано или поздно. Нечего ей мучиться с ребёнком».
Она приехала через день после родов. Решительно войдя в палату, уже приготовив нужные слова, Вера замерла на пороге, словно наткнувшись на невидимую стену. Возле койки Алисы стоял молодой мужчина — фигурой, осанкой, поворотом головы до боли напоминавший того, кого она не могла забыть четверть века. У Веры вырвался сдавленный крик. Голос сорвался, превратившись в хриплый шёпот. Мужчина обернулся. Яркая белая прядь в тёмных коротких волосах, глаза — один голубой, как бирюза, другой — зелёный, как лесной мох. Те же самые черты лица.
— Вам плохо? — спросил он, делая шаг к ней.
Взгляд Веры скользнул по его шее. На тонкой коже, там, где заканчивалась линия ворота футболки, темнел знакомый бантик.
— Мама? — вдруг тихо и растерянно спросил он, глядя на неё в упор этими разноцветными глазами.
Пол ушёл у неё из-под ног.
Очнулась Вера на кушетке в кабинете заведующего. Вокруг суетились медсёстры и врач.
«Миша», — всплыло в затуманенном сознании имя, которое выкрикнула Алиса. Значит, это и есть её Миша. Тот самый столяр. Но как же он похож на Яна! А этот бантик на шее... У моего сына был точно такой же. Если бы он не умер...
Вера резко села, отстранив руку пожилой медсестры, которая пыталась сделать ей укол.
— Где тот молодой человек, который был в палате у Алисы? — спросила она, с трудом ворочая языком.
— А, этот, с белой прядкой и бантиком на шее? — отозвалась медсестра, которую звали Нина Ивановна. — Заметный парень, такие не забываются. Я его помню, он у меня на руках родился, двадцать пять лет назад. Такой...
Она осеклась, заметив, как побледнела женщина, как пристально и жадно она смотрит на неё.
— Что стало с тем мальчиком? — Вера схватила её за руку. — Говорите! Я знаю, что его оформили как умершего, но мне нужно знать правду. Умоляю, я его мать.
Медсестра замялась, но, увидев отчаяние в глазах женщины, решилась.
— Странная это была история, — нехотя начала она. — Я тогда только начинала работать. Мальчик родился слабеньким, но живым и здоровым. А потом вдруг исчез. В бумагах записали сепсис. Главврач вскоре уволился, купил себе дом на море... А кто-то из наших видел, как к нему перед этим приходила какая-то женщина. Та самая, чья дочь тогда рожала.
Мать продала моего сына. Эта мысль обожгла Веру, как пощёчина. А теперь она сама чуть не сделала то же самое с внучкой. Страшная правда обрушилась на неё, раздавила, но вместе с болью пришло и невероятное облегчение: её мальчик жив.
Через три дня в доме Дмитрия собрались все. Вера достала с чердака ту самую картину, развернула её и поставила на видное место. С полотна на них смотрел Ян — точная копия Михаила.
— Это отец моего сына, — глухо сказала Вера. — Сына, которого я родила двадцать пять лет назад. Мне сказали, что он умер. Я поверила собственной матери. Но он не умер. Он жив. И он стал отцом твоего ребёнка, Алиса.
Голос Веры дрожал, она не решалась поднять глаза. Потом медленно расстегнула верхнюю пуговицу блузки, открывая шею.
— Родимое пятно, — прошептала она. — Точно такое же, как у тебя, Миша.
Михаил побледнел так, что, казалось, сейчас упадёт в обморок. Двадцать пять лет он считал себя брошенным, никому не нужным, а оказалось, что мать всё это время была рядом, просто не знала правды. Тишину в комнате нарушил Дмитрий.
— Так что же получается? — медленно проговорил он, обводя всех взглядом. — У нас теперь общая внучка? Выходит, мы все одна большая семья.
Он улыбнулся, и только тогда Вера позволила себе разрыдаться — впервые за долгие годы, чувствуя, как с души падает неподъёмный камень.