Я думала, что пощечина остановит нас обоих. Что он поймет: между нами пропасть. Но когда он перестал приходить на пары, я поняла: пропасть не между нами. Она во мне. И я падаю в нее уже неделю, а на дне — только его имя.
Запретный плод - Глава 10. Ожог
После той ночи в коридоре прошло семь дней.
Семь дней тишины. Семь дней пустоты. Семь дней, за которые я постарела на десять лет.
Он не писал.
Я не писала.
В университете я пряталась. Меняла расписание, заходила через черный ход, обедала в кабинете, закрывая дверь на ключ. Лариса приносила еду и смотрела на меня с жалостью.
— Он не ходит на пары, — сказала она на третий день. — Совсем. Староста говорит, болеет.
— Болеет, — эхом повторила я.
— Валя, может, позвонишь? Узнаешь, как он?
— Нет. Я дала ему свободу. Пусть живет.
— Свободу? — Лариса фыркнула. — Ты дала ему пощечину, а не свободу. Это разные вещи.
Я промолчала. Спорить не было сил.
На пятый день я сидела в кабинете и смотрела в одну точку. Передо мной лежала его курсовая — тот самый черновик, который он приносил на консультацию. Я перечитывала ее в сотый раз, искала между строк что-то, чего не было.
"Экзистенциальный кризис — это не болезнь, а пробуждение. Человек просыпается и понимает: мир пуст. И только другой человек может наполнить эту пустоту смыслом. Если он решается подойти близко..."
— Если он решается, — прошептала я. — А если его отталкивают?
Я закрыла папку и убрала в ящик стола. Подальше от глаз. Подальше от сердца.
Зеркало
Дома я подолгу стояла перед зеркалом.
Рассматривала себя — тридцать пять, морщинки вокруг глаз, седина в волосах (закрашиваю, но она упрямо лезет), усталые глаза. Кто я? Что я? Зачем этот мальчишка смотрел на меня как на чудо?
Я вспомнила, как в юности читала "Госпожу Бовари". И думала: "Какая дура, зачем ей этот любовник, зачем эти страсти?" А теперь я сама Эмма. Только мой любовник — студент, и у нас нет будущего. Никакого.
На шестой день я не выдержала.
— Лариса, — позвонила я в полночь. — Можно к тебе?
— Приезжай.
Я села в машину и поехала через весь город. Ночь, пустые улицы, желтые фонари. Я включила музыку — случайно попала на Высоцкого. "Если друг оказался вдруг..."
Я выключила.
Лариса встретила меня в пижаме, с чаем и печеньем. Мы сели на кухне, и я разревелась.
— Ну чего ты, глупая, — она обняла меня. — Все наладится.
— Не наладится, Лара. Я сломала его. Я ударила его за то, что он посмел меня любить. Какая же я дура!
— Ты не дура. Ты испуганная женщина. Это разные вещи.
— Какая разница? — я вытерла слезы. — Он не ходит на пары. Шесть дней. Может,他真的 заболел? Может, ему плохо? Может, я...
— Может, ты просто любишь его, — перебила Лариса. — И боишься в этом признаться даже себе.
Я замолчала.
— Валя, — она взяла мои руки. — Ты сама влипла. По уши. И теперь у тебя два выхода: либо признать это и что-то делать, либо продолжать прятаться и мучиться. Третьего не дано.
— А что делать? — спросила я шепотом. — Пойти к нему? Извиниться? Сказать "да"?
— Для начала — просто узнать, как он. Позвони. Напиши. Спроси, жив ли вообще.
Я смотрела на телефон.
— Страшно.
— Знаю. Но жить в неведении — страшнее.
Ночь седьмая
Я вернулась домой в два часа.
Разделась, легла, уставилась в потолок. Телефон лежал на тумбочке и молчал. Я взяла его, открыла диалог с Колей.
Последнее сообщение — от него, неделю назад. Та ночь после пощечины.
"Тот поцелуй был лучшим в моей жизни. Даже если он последний."
— Он не последний, — прошептала я. — Я не хочу, чтобы он был последним.
Я набрала:
"Коля, ты как? Беспокоюсь. Ответь, пожалуйста."
Отправила и замерла.
Минута. Пять. Десять.
Тишина.
Я набрала снова:
"Прости, если разбудила. Просто скажи, что ты жив. Пожалуйста."
Опять тишина.
В три часа я не выдержала. Нашла номер его общежития (когда-то он обмолвился), позвонила на вахту.
— Девушка, Ветрова Николая можно позвать?
— А кто спрашивает? — сонный голос.
— Преподаватель. Беспокоюсь, что на пары не ходит.
— А, этот, — вахтерша вздохнула. — Так его четвертый день нет. Уехал куда-то. Вещи собрал и уехал.
У меня сердце остановилось.
— Куда уехал?
— Не сказал. Сказал только, что отчисляется.
Я положила трубку и села на пол.
Отчисляется. Уехал. Исчез.
Я сломала его.
Утро восьмого дня
Утром я пришла в деканат сама не своя.
— Мне нужен личный студент Ветрова Николая, — сказала я секретарю.
— А вы кто?
— Научный руководитель.
Секретарь посмотрела в компьютер.
— Так он заявление на отчисление подал. Вчера. По собственному желанию.
— Приняли?
— А куда деваться? Документы забрал и уехал. Сказал, в другой город, к родственникам.
Я вышла из деканата, прижимаясь к стене.
Коридор был тот самый. Где он целовал меня. Где я ударила его.
Я опустилась на пол и закрыла лицо руками.
— Валя! — Лариса подбежала, помогла встать. — Ты чего? Что случилось?
— Он отчислился, Лара. Уехал. Я больше никогда его не увижу.
— Как уехал? Куда?
— Не знаю. Ничего не знаю.
Лариса обняла меня прямо в коридоре.
— Тише, тихо. Найдем. Он не мог просто так исчезнуть.
— Мог, — я плакала навзрыд, не стесняясь. — Я его прогнала. Я ударила его. Я сказала, что нам нельзя. Он поверил. Он ушел.
— Валя, ты не виновата.
— Виновата. Я люблю его, Лара. Люблю так, что дышать больно. А теперь его нет.
Поиск
Весь день я обзванивала всех, кого могла.
Однокурсники — никто не знает. Староста — говорит, он ни с кем не дружил. Куратор — разводит руками.
К вечеру я сидела в пустой квартире и смотрела на засохшие полевые цветы. Они стояли в вазе на подоконнике — напоминание о том дне, когда он подарил мне книгу.
Я взяла книгу Ахматовой, открыла наугад.
"Я не знаю, ты жив или умер,
На земле тебя можно искать
Или только в вечерней думе
По усопшему светло рыдать."
— Ты жив, — прошептала я. — Ты должен быть жив. Я найду тебя.
Я перерыла весь интернет. Соцсети — он удалил страницу. Номер телефона — недоступен. Я позвонила в справочную, в полицию, даже в морг — мне казалось, я схожу с ума.
Ничего.
Он исчез.
Звонок
В полночь телефон зазвонил.
Незнакомый номер.
— Алло? — я схватила трубку дрожащими руками.
— Валентина Андреевна? — голос женский, молодой, срывающийся.
— Да. Кто это?
— Это Рита. Маргарита. Однокурсница Коли.
У меня сердце упало.
— Рита? Ты знаешь, где он?
— Знаю, — в голосе послышались слезы. — Он у меня. Вернее, был. Он приходил попрощаться. Сказал, что уезжает навсегда. Что здесь ему делать нечего.
— Куда? — я кричала уже. — Куда, Рита?
— В Саратов. К бабушке. Он сказал, что там детдом, где он вырос. Что хочет начать сначала. И просил передать вам... просил...
— Что? Говори!
— Сказал: "Скажи ей, что я не жалею. Ни о чем. И пусть она не жалеет. Я хотел подарить ей мир, а подарил только боль. Простите."
Я зажала рот рукой, чтобы не закричать.
— Рита, умоляю, у тебя есть адрес? Телефон бабушки? Что угодно!
— Нет, — она всхлипнула. — Он не оставил. Сказал, что старый номер удалит и заведет новый. Чтобы никто не искал.
— Рита, когда он уехал?
— Сегодня утром. Поездом. В Саратов.
Я посмотрела на часы. Полночь. Поезд ушел четырнадцать часов назад.
Он уже там.
Без меня.
Решение
Я сидела на полу в прихожей и смотрела в одну точку.
В голове билась мысль: он уехал. Он исчез. Я никогда его не найду.
А потом пришла другая мысль: а ты ищешь?
Я вскочила. Схватила телефон. Нашла расписание поездов до Саратова. Завтра утром, в 8:15.
Потом открыла сайт с билетами.
— Валя, ты с ума сошла? — Лариса, которой я позвонила в час ночи. — Ты хочешь поехать в Саратов? К нему? Зачем?
— Затем, что я люблю его, — сказала я твердо. — И я устала бояться.
— А работа? А университет? А сплетни?
— Плевать. На всё плевать. Если я его не верну, мне не нужна ни работа, ни университет, ни жизнь.
Лариса молчала долго.
— Знаешь, — сказала она наконец, — я тебе завидую. Ты наконец-то решилась. Езжай. Найди его. И не смей возвращаться без него, поняла?
Я улыбнулась сквозь слезы.
— Поняла.
В 8:15 утра я сидела в поезде Москва-Саратов.
За окном мелькали деревни, поля, полустанки. Я сжимала в руках книгу Ахматовой — ту самую, его подарок.
В кармане лежала записка, которую я нашла утром под дверью. Почерк Ларисы:
"Ты сильная. Ты справишься. Привези его обратно. Целую."
Я закрыла глаза.
В Саратове его бабушка. В Саратове детдом, где он вырос. В Саратове он пытается спрятаться от меня и от себя.
Но я найду.
Я обыщу весь город, но найду.
Потому что без него мне не жить.
Поезд набирал ход.
А за окном начиналась новая жизнь.
Продолжение следует...