Я задувала свечи на торте и загадывала желание. Загадала забыть его. И в этот момент в дверь позвонили. То, что я увидела на пороге, разбило мое сердце на тысячу осколков. И собрало заново.
Запретный плод - Глава 8. День рождения Валентины
Утром я проснулась от того, что солнце светило прямо в глаза.
Редкость для сентября. Я полежала несколько минут, глядя в потолок, и вдруг поняла: сегодня тридцать пятый день моего тридцать пятого года. То есть мне тридцать пять.
— Черт, — сказала я вслух.
Телефон разрывался от поздравлений. Мама — трогательное голосовое сообщение, папа — смайлик с тортом, коллеги — стандартные открытки в мессенджере. Лариса написала: "Жди в семь. Будет торт и вино. Никаких отговорок".
Я пролистала список. От него — ничего.
Ну и правильно. Мы договорились на субботу. Сегодня пятница. Он не знает. Я не говорила.
Хотя... мог бы и догадаться. В деканате же есть даты рождения.
Я отбросила телефон и пошла в душ. Хватит. Тридцать пять — отличный возраст. Взрослый, уверенный, без глупых надежд и иллюзий.
В двенадцать позвонила мама.
— Доченька, с днем рождения! Как ты? Одна? — в голосе привычная тревога.
— Не одна, мам. Лариса придет вечером.
— А тот... ну, ты говорила, молодой человек?
Я закатила глаза.
— Мама, нет никакого молодого человека. Я же объясняла.
— Ах да, студент, — мамин голос стал осторожным. — Валя, ты будь аккуратнее. Это же...
— Мама, я знаю. Все хорошо. Мы просто общаемся.
— Просто общаются, — вздохнула она. — Ладно, ты взрослая. С днем рождения, доченька. Целую.
Я положила трубку и посмотрела на телефон.
Ни одного сообщения.
Вечер
К семи я накрыла стол. Ничего особенного — просто уютный вечер для двоих. Сырная тарелка, фрукты, хорошее вино и торт, который я купила в любимой кондитерской. Лариса обещала принести оливье — мое слабость.
В семь пятнадцать она ворвалась с пакетами и бутылкой шампанского.
— Именинница! — закричала она с порога. — Давай сюда, обнимать буду!
Мы обнялись, и я почувствовала, как отпускает. С Ларисой всегда так — можно не притворяться, не улыбаться, не делать вид.
— Ну, рассказывай, — она плюхнулась на диван, вытянув ноги. — Как прошла неделя? Видела его?
Я пожала плечами.
— В университете мельком. Не подходили друг к другу. Я решила взять паузу.
— Паузу, — Лариса хмыкнула. — Валя, ты себя слышишь? Ты не режиссер, чтобы паузы брать. Ты живой человек.
— Я боюсь, Лара. Честно. Мне тридцать пять.
— И что? — она отмахнулась. — Вот скажи, ты себя старой чувствуешь?
— Нет.
— Старой рядом с ним чувствуешь?
Я задумалась. Рядом с ним... нет. Рядом с ним я чувствую себя девчонкой. Глупой, счастливой, влюбленной девчонкой.
— Вот видишь, — Лариса удовлетворенно кивнула. — А боишься ты не возраста. Ты боишься поверить.
— Налей вина, — попросила я.
Она налила. Мы чокнулись. Я загадала желание — то самое, которое не говорят вслух.
Вкус вина был терпким и чуть горьковатым.
— Давай торт, — скомандовала Лариса. — Задувать свечи будем.
Я пошла на кухню за тортом. Достала спички, зажгла свечи. Тридцать пять маленьких огоньков.
— Загадывай! — Лариса стояла в дверях с бокалом.
Я закрыла глаза.
Хочу забыть его. Хочу, чтобы эта боль ушла. Хочу, чтобы стало легко, как раньше.
И в этот момент в дверь позвонили.
Подарок
— Кого там принесло в девять вечера? — удивилась Лариса. — Ты кого-то ждешь?
Я покачала головой. Мы переглянулись. В дверь позвонили снова — настойчивее.
— Я открою, — Лариса пошла в прихожую.
Я осталась на кухне, глядя на горящие свечи. Пламя дрожало от сквозняка.
— Валя, иди сюда! — крикнула Лариса. Голос у нее был странный.
Я вышла.
На пороге стоял курьер — молодой парень в форме службы доставки. В руках он держал огромный букет полевых цветов. Ромашки, васильки, колокольчики — простые, нежные, пахнущие летом и свободой.
— Валентина Соболева? — спросил курьер. — Распишитесь.
Я взяла букет, чувствуя, как дрожат руки. В цветах лежала книга — старая, потрепанная, с пожелтевшими страницами. Ахматова. Сборник стихов.
— Записка есть? — спросила я.
Курьер покачал головой.
— Нет, только цветы и книга. Оплачено онлайн.
Я закрыла дверь и прижала букет к груди. Пахло сеном, солнцем, детством.
— Это от него? — тихо спросила Лариса.
Я кивнула. Я знала. Знала точно, хотя не было ни записки, ни подписи.
Мы вернулись на кухню. Я поставила цветы в вазу — они заняли полстола, заслонив собой торт. Села, взяла книгу, открыла наугад.
"Мне ни к чему одические рати
И прелесть элегических затей.
По мне, в стихах все быть должно некстати,
Не так, как у людей..."
Я провела пальцем по строчкам. Книга была старой, 1985 года выпуска, с библиотечным штампом. На титульном листе чья-то надпись выцветшими чернилами: "Маме от Коли. 1998".
У меня перехватило дыхание.
— Что там? — Лариса заглянула через плечо.
— Это его книга, — прошептала я. — Смотри, надпись. Маме. Его маме.
— Он отдал тебе книгу, которая принадлежала его матери? — Лариса присвистнула. — Валя, это же...
— Я знаю.
Я перелистывала страницы, и между некоторыми находила закладки — старые билеты, засушенные листья, просто полоски бумаги. Там, где были закладки, он отмечал стихи.
"Я научилась просто, мудро жить,
Смотреть на небо и молиться Богу..."
"Ты письмо мое, милый, не комкай,
До конца его, друг, прочти..."
"Когда лежит луна ломтем
Чарджуйской дыни на окне..."
Каждое стихотворение — как признание. Каждая закладка — как ниточка между нами.
— Валя, ты плачешь, — сказала Лариса.
Я провела рукой по щеке. Мокрая.
— Это просто... он так умеет. Без слов. Просто цветы и книга. И я понимаю, что он думал обо мне. Выбирал. Искал.
— Дурак, — мягко сказала Лариса. — Какой же дурак этот твой Коля.
— Почему дурак?
— Потому что любит тебя. А любить — это всегда дурость.
Я улыбнулась сквозь слезы.
Ночь
Лариса ушла в двенадцать, поцеловав меня в щеку и велев не глупить. Я осталась одна с цветами, книгой и недопитым вином.
Сидела на кухне, перечитывала стихи и думала о нем.
О том, как он стоял под дождем. Как смотрел на меня. Как говорил "я просто иду рядом".
О том, что он не пришел сегодня сам. Не поздравил. Не написал. Просто прислал цветы и книгу. Дал мне выбор. Дал мне пространство.
— Умный мальчик, — прошептала я в темноту. — Ты все понимаешь.
В час ночи я взяла телефон.
"Спасибо. За цветы и книгу. Откуда ты узнал?"
Ответ пришел через минуту.
"Спросил в деканате. Сказал, что нужно для научной работы. Прости, что без записки. Не хотел давить. Просто... ты должна знать, что кто-то думает о тебе. Даже если ты не хочешь об этом знать."
"Я хочу знать."
Напечатала и замерла. Потом стерла.
Написала другое:
"Ахматова — это слишком личное. Слишком больно. Ты знал?"
"Знал. Но у тебя день рождения. И мне показалось, что в твоей жизни слишком много правильного. А полевые цветы и старая поэзия — это просто... про душу."
Я смотрела на экран и чувствовала, как внутри разливается тепло.
"Откуда у тебя эта книга?"
Долгая пауза. Я уже думала, что он не ответит.
"Мамина. Единственное, что осталось. Она любила Ахматову. Говорила, что поэзия — это единственная правда в мире лжи."
У меня сжалось сердце.
"Коля... это слишком дорогой подарок. Я не могу принять."
"Можешь. Я хочу, чтобы она была у тебя. Мама бы одобрила. Ты похожа на нее — такая же сильная и почему-то грустная. Храни ее. Пожалуйста."
Я прижала книгу к груди.
"Я буду хранить. Спасибо."
"С днем рождения, Валя. Ты самая красивая женщина, которую я видел. Даже когда не вижу — помню каждую черточку."
Я улыбнулась в темноту.
"Спи уже. Завтра суббота. Ты придешь?"
"А можно?"
"Я же обещала научить тебя варить кофе."
"Тогда приду. Обязательно. Спокойной ночи, Валя."
"Спокойной ночи, Коля."
Я выключила телефон и долго сидела, глядя на цветы. Потом встала, нашла самую красивую вазу, переложила букет. Поставила на подоконник, чтобы утром их встретило солнце.
Книгу положила под подушку.
Засыпая, я чувствовала ее тепло.
И думала о том, что завтра он придет. И я буду варить ему кофе. И мы будем сидеть на моей кухне, пить кофе и говорить о стихах.
А может, просто молчать.
Это ведь тоже разговор.
Утро
Я проснулась в десять от запаха цветов. Он заполнил всю квартиру — свежий, полевой, чуть горьковатый. Я потянулась, вытащила книгу из-под подушки, открыла на закладке.
"И если я умру, то кто же
Мои стихи напишет вам?"
— Никто, — прошептала я. — Никто не напишет, Коля. Кроме тебя.
Я встала, приняла душ, долго выбирала, что надеть. В итоге остановилась на простом домашнем платье — легком, удобном. Никакой брони. Никаких доспехов.
В пять часов я начала готовить.
Достала турку, кофе, специи. Поставила на стол ту самую книгу — пусть лежит, пусть будет. Нарезала сыр, фрукты, достала вчерашний торт.
В без четверти шесть я села на диван и уставилась в дверь.
Сердце колотилось где-то в горле.
В шесть раздался звонок.
Я подошла к двери, глубоко вздохнула, открыла.
Он стоял на пороге. В чистой рубашке (рубашка! вместо толстовки), с мокрыми после душа волосами, с огромными глазами, в которых читался страх и надежда.
В руках он держал маленький букетик — полевые цветы, такие же, как вчера, только меньше.
— Это чтобы дополнить букет, — сказал он хрипло. — Одних цветов мало. Нужно много. Чтобы ты утонула.
— Заходи, — я взяла цветы и отступила.
Он вошел.
И дверь за ним закрылась.
А за окном садилось солнце, пахло кофе и осенью.
И начиналось что-то новое. Страшное и прекрасное.
— Кофе? — спросила я.
— Ага, — улыбнулся он.
И мы пошли на кухню.
Продолжение следует...