Поминки были в самом разгаре, когда я поняла, что осталась одна.
В большом зале родительского дома, где свекровь когда-то принимала гостей, пахло ладаном и кутьей. Люди говорили вполголоса, чокались рюмками, кто-то уже улыбался, прикрывая рот салфеткой. Обычное дело. Смерть Раисы Николаевны хоть и была неожиданной, но жизнь брала свое.
Я сидела в углу у окна с дочкой на руках. Маленькой Ане было всего три года, она устала от чужих людей и тихонько хныкала, зарываясь носом в мой свитер. Я баюкала ее, гладила по спине и старалась не слушать, о чем шепчутся за моей спиной тетки в черных платках.
— …небось, уже прикидывает, сколько ей отломится.
— А что ей отломится? Пришла в дом с одним чемоданом, так и уйдет.
— Тише вы, она же слышит.
Я слышала. Но делала вид, что нет.
Михаил, мой муж, стоял у гроба с сестрой Еленой. Они о чем-то переговаривались, поглядывая на нотариуса, который ждал в кабинете свекрови. Миша выглядел торжественно-печальным, костюм сидел идеально, волосы уложены. Лена куталась в черный шарф и нервно крутила в пальцах четки.
Я смотрела на них и думала о том, как изменилась моя жизнь за эти пять лет.
Я пришла в этот дом молодой девчонкой без роду и племени. Мама умерла рано, детдом, техникум, случайная встреча с Мишей на выставке. Он был таким уверенным, таким взрослым. Раиса Николаевна тогда скривилась, но сыну отказать не смогла — любила его до беспамятства. Поселили нас в отдельной комнате на втором этаже, я родила Анечку и стала тихой тенью в этом большом доме.
Свекровь меня не обижала, но и своей никогда не считала. Держала на расстоянии. Я мыла, убирала, готовила, растила дочь. Миша работал в холдинге матери, пропадал там сутками. А в последний год, я чувствовала, между нами что-то сломалось. Он стал холодным, чужим. Но я молчала. Терпела. Ради дочки.
А теперь Раисы Николаевны не стало. Инсульт. Скорая не успела.
И вот мы здесь.
Нотариус, сухонький старичок в очках, вышел из кабинета и пригласил всех родственников пройти для оглашения завещания. Я встала, прижимая к себе уснувшую Аню.
— Алина, ты куда? — Лена остановила меня у двери, приподняв идеально выщипанную бровь. — Тебя это не касается.
— Как не касается? Я жена Михаила.
— Жена — не значит родственница. Завещание касается только кровных. Посиди здесь, присмотри за ребенком.
Она улыбнулась, но глаза остались холодными. Дверь в кабинет закрылась перед моим носом.
Я стояла в коридоре, чувствуя, как щеки заливает краской стыда. Гости переглядывались, кто-то качал головой, кто-то отводил глаза. Аня заворочалась, забормотала. Я прижала ее крепче и отошла обратно к окну.
Ждала долго. Минут сорок.
Потом двери распахнулись, и из кабинета вышли Миша и Лена. Лица у них были довольные, хотя оба пытались это скрыть. За ними потянулись остальные — дяди, тети, какие-то дальние родственники.
Михаил подошел ко мне. Встал напротив, засунув руки в карманы брюк. Посмотрел сверху вниз.
— Ну что, оборванка, лишилась наследства? — голос у него был громкий. Специально громкий, чтобы все слышали.
Я не поняла сначала. Думала, шутит.
— Что?
— А то. Дом, холдинг, счета — все наше с Леной. Мама оставила нам. А тебе, — он усмехнулся, — тебе ничего. Твое место на кухне. Там ты хотя бы полезной будешь.
Тишина в зале стала такой густой, что можно было резать ножом. Я смотрела на него и не верила своим ушам. Это Миша? Человек, с которым я прожила пять лет, отец моей дочери?
— А как же Аня? — голос сорвался на шепот. — Она твоя дочь. Ей положено.
— Ане положено то, что я дам. Если будешь себя хорошо вести, — вмешалась Лена, подходя ближе. Она взяла брата под руку, словно они были единым целым. — Ты пойми, Алина, мама всегда говорила: деньги должны оставаться в семье. А ты… ты пришлая. Мы тебя терпели, но теперь все.
— Вы не можете так, — я сделала шаг вперед, Аня проснулась и захныкала. — Это незаконно. Я жена, у нас ребенок…
— Жена? — Миша рассмеялся. — Ты будешь говорить мне про закон? Хочешь, чтобы я тебе напомнил, что у нас нет брачного контракта, но есть добрачный договор, который мама заставила тебя подписать перед свадьбой? Помнишь? Ты от всего отказалась в обмен на проживание в доме. Так что не позорься.
Я вспомнила. Тот лист бумаги, который мне сунули за неделю до свадьбы. Я тогда думала, что это формальность, что любовь важнее бумажек. Я подписала, даже не читая.
— Аня — твой ребенок, — повторила я, чувствуя, как слезы подступают к горлу. Я запретила себе плакать. Только не здесь. Только не перед ними.
— Аню я, так и быть, обеспечу. Но ты ее получишь, только если уйдешь по-хорошему. Без скандалов. Прямо сейчас, — Миша кивнул на выход. — Вещи тебе потом пришлют.
Лена добавила, сладко улыбаясь:
— Не переживай, Алиночка, мы не звери. Дадим тебе немного денег на первое время. Ты же у нас рукодельница, найдешь работу. А за Аней мы присмотрим. Если захочешь, сможешь видеться по выходным.
Я поняла. Они хотят забрать дочь. Шантажируют ребенком, чтобы я ушла тихо.
В зале кто-то зашептался, но никто не заступился. Все смотрели на меня с любопытством, как на зверька в клетке.
— Я никуда не пойду без дочери, — сказала я твердо, насколько могла.
Миша шагнул ко мне, схватил за локоть, сжал больно.
— Пойдешь. Или я вызову охрану и выкину тебя за ворота. Выбирай.
Аня испугалась и закричала в голос. Я прижала ее к груди, заслоняя от него.
— Не трогай ребенка!
— Тогда уходи.
Я попятилась к выходу. Люди расступались передо мной, никто не остановил, никто не сказал ни слова. Я выскочила в прихожую, накинула куртку поверх свитера, замотала Аню в платок, который висел на вешалке. Своих вещей у меня не было — только сумочка с документами и телефоном.
Я выбежала на крыльцо. Хлопнула дверь, отрезав меня от всего, что я считала своей жизнью.
На улице моросил холодный октябрьский дождь. Я стояла под ним, прижимая плачущую дочь, и не знала, куда идти. В кармане было триста рублей мелочью. Подруги? У меня не было подруг. Родственников нет. Детдомовские друзья давно разлетелись кто куда.
Я дошла до остановки, села на мокрую скамейку. Аня затихла, уткнувшись мне в шею. Дождь стекал по лицу, и я не понимала, это слезы или вода.
И вдруг я вспомнила.
Вчера вечером, перед смертью свекрови, я зашла к ней в комнату подать лекарство. Раиса Николаевна лежала с открытыми глазами, смотрела в потолок. Она вдруг взяла меня за руку и прошептала: "В моем тайнике, под кроватью, дневник. Забери. Не дай им…"
Она не договорила. Начался приступ, я побежала за врачом. А потом было уже не до того.
Сегодня утром, перед поминками, я зачем-то заглянула под кровать. Там, в старом чемодане, лежала толстая тетрадь. Я сунула ее в карман куртки и забыла. А куртка сейчас на мне.
Я дрожащими руками расстегнула молнию, достала тетрадь. Кожаная обложка, плотные пожелтевшие листы. Дневник свекрови.
Я открыла его почти наугад. Запись была сделана за две недели до смерти.
"Сегодня я узнала правду. Мой сын, мой Мишенька, которого я носила под сердцем, оказался подлецом. У него есть другая семья. Мальчик, внебрачный сын, уже три года. И он тратит на них деньги фирмы. Много денег. Я наняла детектива, он подтвердил. Боже, за что мне такое наказание? Я хотела лишить его наследства, оставить все внучке, маленькой Ане, и Алине. Она хорошая девочка, добрая, хоть и безродная. Завтра еду к нотариусу менять завещание. Не дай Бог, не успею…"
Я перечитала запись три раза. Дождь хлестал по страницам, размазывая чернила. Но я уже поняла главное.
Свекровь успела узнать про любовницу. Свекровь хотела все изменить в мою пользу. И если она не успела подписать бумаги, это не значит, что правды не существует.
Аня заворочалась, закашляла. Я спрятала дневник обратно в карман, встала.
Идти было некуда. Но я знала одно: я не сдамся. Я вернусь. И они у меня попляшут.
Вдали загудел автобус. Я шагнула ему навстречу.
Автобус трясся по разбитой дороге, увозя меня все дальше от поселка, где стоял особняк Раисы Николаевны. Аня уснула у меня на руках, надышавшись холодным воздухом. Я смотрела в темное окно и сжимала в кармане дневник свекрови.
Куда ехать, я решила почти сразу. В городе, в старой пятиэтажке, жила Света, моя единственная знакомая еще с детдомовских времен. Мы не виделись года два, но иногда переписывались. Она работала продавщицей в ларьке, снимала комнату у пожилой хозяйки. Я знала, что она не откажет.
Света открыла дверь не сразу. Сначала долго всматривалась в глазок, потом лязгнула цепочкой.
— Алина? Ты чего в такую рань? — она уставилась на меня, мокрую, с ребенком на руках, и глаза у нее стали круглыми. — Господи, вы чего, под дождем? Заходи быстрее!
В комнате пахло жареной картошкой и табаком. На диване валялся плед, на столе недопитый чай. Света быстро сгребла какие-то вещи со стула, усадила меня.
— Раздевайся давай. Аня-то вся холодная. Простынет же.
Она забрала у меня дочку, ловко стянула с нее мокрую курточку, закутала в плед. Аня открыла глаза, посмотрела испуганно.
— Мама где?
— Я здесь, доченька, я рядом.
Я сидела на стуле и никак не могла согреться. Зубы стучали, руки тряслись. Света сунула мне кружку с горячим чаем, подсела рядом.
— Рассказывай.
Я рассказала. Все. Про поминки, про Мишку, про Лену, про то, как меня вышвырнули на улицу. Про дневник я тоже рассказала. Достала тетрадь из кармана, положила на стол.
Света слушала молча, только лицо у нее темнело с каждым моим словом.
— Вот же гады, — выдохнула она, когда я закончила. — А этот твой Миша… Я же тебя предупреждала, помнишь? Говорила, смотри, Алина, не ровня тебе они. А ты — любовь, любовь.
Я промолчала. Что тут скажешь?
— А дневник дай-ка, — она потянулась к тетради. — Что там свекровь твоя написала?
Мы сидели вдвоем и читали. Света шевелила губами, водила пальцем по строчкам. Я перечитывала то, что уже видела под дождем, и находила новые записи.
Раиса Николаевна писала подробно, почти как отчет. Дата, время, событие. Записи за последний год были особенно горькими.
"Опять Миша не пришел ночевать. Сказал, что был на переговорах, но я знаю, что он врет. Лена покрывает его, они всегда были заодно, эти двое. Алина молчит, терпит. Добрая девочка, глупая только. Не видит, что у нее под носом творится."
"Наняла детектива. Фамилия у него простая, Петров. С виду неприметный. Дал обещание, что раскопает все. Я хочу знать правду."
"Петров принес фотографии. Господи, лучше бы я не знала. У Миши есть женщина, зовут Кристина. Она молодая, красивая. И мальчик, трех лет. Мишин сын. Теперь понятно, куда уходят деньги с фирмы. Я лишу его наследства. Пусть Алина получает все. Она хоть Аню растит хорошо."
Я перевернула страницу. Запись была сделана за три дня до смерти.
"Завтра еду к нотариусу. Документы готовы. Я все переписала на Алину и Аню. Миша и Лена получат только то, что положено по закону, минимальные доли. Пусть знают, как обманывать мать. Нотариус ждет в одиннадцать утра."
Дальше шла пустая страница. А потом, через лист, другим почерком, мелко и нервно:
"Я не успела. Вчера вечером стало плохо. Сердце. Вызвали скорую. Я лежала и думала — если умру, мои бумаги не имеют силы, я их не подписала. Алина, если ты читаешь это, знай: ты должна бороться. У Миши есть сын. Это его тайна. Найди доказательства. Найди Кристину. Она живет на Красной, дом 14, квартира 47. Я узнала адрес у детектива. Не дай им забрать все."
Я замерла. Адрес. Она оставила адрес.
Света ткнула пальцем в строчку.
— Видишь? Красная, 14. Это же здесь, в городе, в новом районе. Я знаю эти дома. Там квартиры дорогие.
Я смотрела на адрес и не верила. У меня в руках была ниточка. Маленькая, тонкая, но ниточка.
— А детектив этот? — спросила я. — Ты что-нибудь про него знаешь?
— Откуда? — Света пожала плечами. — Но если он работал на свекровь, может, у него есть копии документов, фотографии. Все, что собирала Раиса Николаевна. Это же теперь доказательства.
Я закрыла тетрадь. Сердце колотилось где-то в горле.
— Мне нужно к нотариусу. К тому, к которому она собиралась идти. Вдруг она успела оставить ему какие-то бумаги?
— Сейчас? — удивилась Света. — Алина, ночь на дворе. Завтра сходишь. Аня вон спит, ты сама на себя не похожа. Давай отдыхай, а утром решим.
Я посмотрела на дочку. Она лежала на Светиной кровати, укрытая пледом, разрумянившаяся во сне. Носик сопел, губки приоткрыты.
— Хорошо, — сдалась я. — Утром.
Спала я плохо. Ворочалась на раскладушке, слушала, как за окном шумит ветер. В голове крутились обрывки записей, лица Миши и Лены, фотографии любовницы, которую я никогда не видела. Кристина. Три года. Сын.
Утром Света ушла на работу, а я осталась с Аней. Дочка проснулась капризная, с красным горлышком. Пришлось поить ее теплым молоком, укутывать в шарф. Я металась по комнате, поглядывая на часы.
Когда Аня снова уснула, я набрала в интернете адреса нотариальных контор в центре. Раиса Николаевна ездила всегда к одному и тому же нотариусу, я помнила — ее возил водитель, и она говорила: "К Петру Сергеевичу, только к нему, он старый и честный".
Петр Сергеевич. Я нашла его контору за полчаса. Позвонила, записалась на прием к вечеру. Аня к тому времени проснулась, и я понеслась с ней через весь город.
Нотариальная контора оказалась в старом здании, с высокими потолками и скрипучими полами. В приемной никого не было, только секретарша за компьютером и фикус в углу.
— Вы Алина? — секретарша подняла голову. — Проходите, Петр Сергеевич ждет.
Я вошла в кабинет. За массивным дубовым столом сидел пожилой мужчина с усталыми глазами. Он окинул меня взглядом, задержался на Ане, которая вертелась у меня на руках.
— Садитесь, — кивнул он на стул. — Слушаю вас.
Я села, прижимая к себе дочку. Рассказала все. Про смерть свекрови, про завещание, про то, как меня выгнали. Про дневник тоже рассказала. Выложила тетрадь на стол.
Петр Сергеевич слушал внимательно, не перебивая. Потом надел очки, взял дневник, пролистал несколько страниц.
— Я знал Раису Николаевну много лет, — сказал он тихо. — Она была женщиной волевой и справедливой. Да, она звонила мне за три дня до смерти. Сказала, что хочет изменить завещание. Мы назначили встречу.
Я замерла.
— Но она не пришла? — спросила я шепотом.
— Нет. Я прождал ее до обеда. Потом позвонил — трубку взяла ее домработница и сказала, что Раиса Николаевна в больнице. А через два дня ее не стало.
Он снял очки, потер переносицу.
— Без подписи наследодателя документы не имеют силы. Юридически то завещание, которое огласили вашим родственникам, остается единственным законным.
У меня опустились руки. Я прижала Аню крепче, чувствуя, как к глазам подступают слезы.
— Но есть же правда! — вырвалось у меня. — Она хотела! Она написала об этом, вот здесь, в дневнике!
Петр Сергеевич покачал головой.
— Дневник — это не юридический документ. Это личные записи. В суде их могут принять к сведению, но как основное доказательство — вряд ли. Вам нужно что-то более весомое. Свидетельства, документы, подтверждающие, что ваш муж вел себя недостойно по отношению к наследодателю.
— Что значит недостойно? — я подалась вперед.
— Есть статья 1117 Гражданского кодекса, — объяснил нотариус. — Недостойными наследниками признаются те, кто своими умышленными противоправными действиями пытались повлиять на распределение наследства или на последнюю волю умершего. Если вы докажете, что Михаил знал о намерении матери изменить завещание и как-то этому препятствовал, или если докажете, что он злостно уклонялся от выполнения обязанностей по содержанию наследодателя — это может стать основанием для лишения его доли.
Я слушала и не верила.
— Но она же не успела ничего подписать. Как он мог препятствовать?
— Он мог, например, оказывать на нее давление, угрожать, или наоборот, скрывать от нее важную информацию, — Петр Сергеевич развел руками. — Это сложно доказывается. Но есть еще один момент. Если у Михаила есть другой ребенок, и если он тратил на него средства, принадлежащие его матери, при ее жизни — это тоже может быть рассмотрено судом как корыстные действия, направленные против интересов наследодателя.
Я вспомнила записи в дневнике. Детектив, фотографии, имя и адрес.
— А если есть детектив, который собирал на него информацию? — спросила я. — Если есть доказательства, что он брал деньги с фирмы на любовницу и сына?
Петр Сергеевич оживился.
— Это меняет дело. Если у вас будут такие доказательства, можно подавать иск о признании Михаила недостойным наследником. Часть его доли тогда перейдет к другим наследникам по закону. К его детям, например. То есть к вашей Ане.
Я смотрела на него и чувствовала, как внутри загорается огонек надежды.
— Где мне искать этого детектива? Я знаю только, что фамилия у него Петров.
Нотариус вздохнул.
— Петровых в городе много. Но если он работал на Раису Николаевну, у него должны быть отчеты, фотографии, возможно, распечатки. Попробуйте найти его через частные детективные агентства. И еще, — он замялся, — будьте осторожны. Ваши родственники, судя по всему, люди не бедные и не чистоплотные. Они могут попытаться вам помешать.
Я кивнула. Слова нотариуса легли на душу тяжелым камнем, но вместе с тем дали мне направление. Я знала, куда идти дальше.
— Спасибо вам, Петр Сергеевич.
— Не за что. Держите меня в курсе. Если решите подавать в суд, я могу дать показания о том, что Раиса Николаевна собиралась менять завещание. Это не главное доказательство, но в совокупности с другими…
Я вышла из конторы на вечернюю улицу. Аня устала и капризничала, просилась на ручки. Я взяла ее, закутала в платок и пошла к остановке.
В голове крутился адрес. Красная, 14. Кристина.
Я должна была увидеть ее. Женщину, из-за которой рухнула моя семья. Женщину, которая родила сына моему мужу. Я не знала, что скажу ей. Но знала, что встреча эта неизбежна.
Автобус вез нас обратно к Свете. Аня уснула у меня на коленях, а я смотрела в окно и думала. Думала о том, что завтра начну искать детектива Петрова. Что завтра пойду на Красную, 14. Что я не имею права сдаваться.
Потому что за моей спиной спала маленькая девочка, которая не понимала, почему они с мамой ночуют у чужих людей. И потому что в моем кармане лежал дневник женщины, которая поверила в меня. Единственной, кто за пять лет хоть раз назвал меня хорошей.
Я больше не буду молчать. Я больше не буду терпеть. Они хотели оставить меня на улице, но я вернусь. И докажу, что оборванка тоже умеет бороться.
Два дня я искала детектива Петрова. Обзвонила все частные агентства в городе, которые нашла в интернете. Везде отвечали одинаково: Петров? У нас таких нет. Попробуйте в другом месте. Я уже начала отчаиваться, когда наткнулась на маленькую контору на окраине. Трубку взяла женщина с хриплым голосом.
— Алло, агентство «Щит», слушаю.
— Здравствуйте, я ищу детектива Петрова. Он работает на вас?
— Петрова? — женщина замялась. — А кто спрашивает?
— Меня зовут Алина. Я хочу найти человека, который недавно работал на Раису Николаевну Соболеву. Это очень важно.
— Минуточку.
В трубке зашуршало, потом послышались голоса. Наконец женщина вернулась.
— Оставьте свой телефон. Петров вам перезвонит.
Я продиктовала номер и положила трубку. Аня возилась на полу, перебирая старые Светины журналы. Дочка почти поправилась, только иногда покашливала. Я смотрела на неё и думала, сколько ещё мы будем здесь жить. Света не гнала, но комната у неё крошечная, я это чувствовала каждой клеточкой.
Телефон зазвонил через час. Неизвестный номер.
— Алина? — голос мужской, спокойный. — Это Петров. Вы меня искали.
— Да, — я затаила дыхание. — Вы работали на Раису Николаевну? Собирали информацию о её сыне?
Пауза. Потом:
— Откуда у вас мой номер?
— Из дневника Раисы Николаевны. Она написала, что наняла вас. Мне очень нужна ваша помощь.
— Мы можем встретиться? — спросил он. — Только не по телефону.
— Да, конечно. Где?
— Завтра в три часа в кафе на Ленина, 25. Знаете такое?
— Найду.
— Приходите одна. И без телефона.
Он отключился. Я смотрела на экран и чувствовала, как внутри всё дрожит. Завтра. Ещё один день.
Но планы изменились уже через час.
Я кормила Аню кашей, когда в дверь громко постучали. Света была на работе, я никого не ждала. Подошла к двери, заглянула в глазок и похолодела.
На лестничной клетке стояли Михаил и Елена.
Я отшатнулась. Сердце забилось где-то в горле. Они меня нашли. Как?
Стук повторился, громче и настойчивее.
— Алина, открывай, мы знаем, что ты там! — голос Лены, визгливый, противный. — Не прячься!
Аня испугалась и заплакала. Я прижала её к себе, лихорадочно соображая. Вызвать полицию? Но они пока ничего не сделали, просто стучат. И потом, что я скажу? Бывший муж пришёл?
— Алина, не дури, — это уже Миша. — Мы по-хорошему. Открой, поговорим.
Я подошла к двери, накинула цепочку, приоткрыла.
— Чего вам надо?
Михаил толкнул дверь, цепочка натянулась, но он не стал ломиться. Просто посмотрел на меня сверху вниз с той же усмешкой, что и на поминках.
— Надо поговорить. Впусти.
— Не впущу. Говорите так.
Лена дёрнула плечом, отодвинула брата и прошипела в щель:
— Ты у нотариуса была. Думаешь, мы не узнаем? У нас везде свои люди. Ты что задумала, дура?
Я похолодела. Но вида не подала.
— Мои дела. Вам какое дело?
— Такое, — Лена понизила голос. — Ты хочешь судиться? Проиграешь. У тебя денег нет, адвоката нет, а у нас лучшие юристы. Но мы не звери, предлагаем мировую.
— Какую мировую? — спросила я, чувствуя, как Аня затихает у меня на руках.
Михаил оттеснил сестру и сказал внятно, раздельно:
— Мы дадим тебе квартиру. Однокомнатную, в спальном районе. Оформим на тебя. И ещё небольшую сумму — на первое время. Ты успокоишься, перестанешь рыть носом землю, и будешь жить своей жизнью. А Аня будет видеться с отцом, когда захочет.
Я смотрела на него и не верила. Они предлагают мне квартиру? После того, как выкинули на улицу? Что-то здесь не так.
— А взамен?
— Взамен ты подписываешь отказ от всех претензий на наследство. И молчишь. Всё, что ты там накопала, забываешь. Дневник отдаёшь нам.
Значит, они знают про дневник. Кто им сказал? Неужели нотариус? Но он обещал молчать. Или они следят за мной?
— Нет, — сказала я твёрдо. — Не согласна.
Лена дёрнулась, как от пощёчины.
— Ты что, с ума сошла? Квартиру предлагают! Ты на вокзале хотела ночевать, мы тебя пожалели, а ты нос воротишь?
— Я не ворочу нос. Я просто не верю вам. Вы меня выгнали, унизили при всех, а теперь хотите откупиться? Зачем вам это? Боитесь, что я правду найду?
Михаил побледнел. Глаза у него стали злые.
— Слушай сюда, — он шагнул ближе, почти вплотную к двери. — Если ты не согласишься по-хорошему, мы пойдём по-плохому. У нас есть доказательства, что ты после смерти матери украла из её спальни драгоценности. Брошь старинную, серьги с бриллиантами. Мы напишем заявление в полицию. Тебя посадят, а Аню заберут в детдом. Хочешь этого?
У меня земля ушла из-под ног.
— Какие драгоценности? Я ничего не брала!
— А кто докажет? — Лена улыбнулась сладко. — У нас есть свидетель — домработница Глаша, она видела, как ты заходила в спальню в день смерти матери и что-то брала из шкатулки. Мы поднимем шум, найдём понятых, и ты надолго за решётку сядешь. А Аня пойдёт в приют. Ты этого хочешь?
Я смотрела на них и видела: они не шутят. Они готовы на всё. Даже на ложь, даже на подставного свидетеля. А Глаша — старая преданная прислуга, она сделает, что скажут.
Аня заплакала громче, уткнувшись мне в шею. Я качала её, гладила по спине, а в голове билась одна мысль: не отдавать, не сдаваться, но как?
— Даю тебе три дня, — сказал Миша. — Подумай. Через три дня мы придём за ответом. Если не согласишься — заявление в полицию уйдёт в тот же день.
Он отступил от двери, поправил пиджак. Лена бросила на меня торжествующий взгляд. Они развернулись и пошли вниз по лестнице, громко цокая каблуками.
Я захлопнула дверь, прислонилась к ней спиной и сползла на пол. Аня ревела в голос, я её укачивала и сама плакала, размазывая слёзы по щекам. Они сломают меня. Они заберут дочку. Они посадят меня в тюрьму за то, чего я не делала.
Я просидела так минут десять, пока Аня не затихла, утомившись плачем. Потом встала, отнесла её на кровать, укрыла одеялом. Сама села за стол, уставилась в стену.
В кармане джинсов завибрировал телефон. Я машинально достала его и увидела, что диктофон всё это время был включён. Я случайно нажала на запись, когда прятала телефон в карман перед тем, как открыть дверь. Боялась, что они отнимут его, и сунула в джинсы. И забыла выключить.
Я нажала воспроизведение. Голоса зазвучали из динамика, чуть приглушённые тканью, но разборчивые.
— …предлагаем мировую. Квартиру дадим… подписываешь отказ… — голос Михаила.
— …драгоценности украла… Глаша подтвердит… посадят, а Аню в детдом… — голос Лены.
Я слушала и не верила. Запись была. Чёткая, ясная. Они угрожали мне ложным обвинением. Они шантажировали меня ребёнком.
Я переслушала ещё раз. Потом ещё. Руки тряслись, но в груди разгоралось что-то горячее, злое. Теперь у меня есть оружие. Теперь я не просто так.
Я сбросила запись в облако, на всякий случай, и отправила себе на почту. Потом подумала и отправила ещё и Свете с пометкой «Сохрани, это важно».
Аня спала. Я сидела рядом и смотрела на неё. Завтра я пойду к Петрову. Послезавтра — на Красную, к Кристине. А через три дня они придут за ответом.
Я им отвечу.
Только не так, как они ждут.
Утром я еле дождалась, когда Света уйдет на работу. Аня еще спала, надышавшись вчерашними слезами, а я уже собиралась. Вчерашняя запись лежала в телефоне тяжелым грузом, но одновременно давала какую-то странную уверенность. Теперь у меня было чем ответить, если они решат меня задавить.
Петров назначил встречу на три часа. Я оставила Аню со Светиной соседкой, пожилой тетей Зиной, которая согласилась посидеть за двести рублей. Сама поехала в центр.
Кафе на Ленина, 25 оказалось маленьким заведением без вывески, с плотными шторками на окнах. Внутри пахло кофе и выпечкой, но посетителей почти не было. Я села за столик в углу, заказала чай и стала ждать.
Петров появился ровно в три. Невысокий мужчина лет пятидесяти, в простой куртке, с усталым лицом и внимательными глазами. Он оглядел зал, увидел меня, кивнул и подошел.
— Алина? — он сел напротив, положил на стол старую кожаную папку. — Спасибо, что пришли.
— Здравствуйте. Вы принесли что-нибудь?
Он помолчал, помешивая ложечкой в чашке, которую принесла официантка.
— Я принес всё, что собирал на Соболева. Раиса Николаевна заплатила хорошо, и я считаю своим долгом передать материалы тому, кому она хотела. Даже если официально она не успела оформить документы.
Он открыл папку. Я увидела фотографии. На них был Миша, выходящий из подъезда, Миша с женщиной, Миша с маленьким мальчиком на руках. Женщина — молодая, светловолосая, с красивым лицом и грустными глазами. Мальчик лет трех, копия моего мужа, только волосы светлее.
— Кристина, — Петров перевернул фотографию, где она была крупным планом. — Двадцать восемь лет, незамужем, работает администратором в салоне красоты. Сын Артем, три года. Отец — Михаил Соболев. Это подтверждено генетической экспертизой, которую Раиса Николаевна оплатила. Вот документы.
Он протянул мне тонкую папку с бумагами. Я смотрела на них и не верила. Вот оно. Живое доказательство. Мой муж, отец моей дочери, пять лет водил меня за нос.
— Она знала, что он женат? — спросила я тихо.
— Знала. Но он обещал, что уйдет из семьи. Такие обещания обычно дают, — Петров усмехнулся. — Я собирал не только это. Вот отчеты о движении денег. Михаил Соболев систематически переводил средства с корпоративных счетов матери на счета, подконтрольные Кристине. За два года — около трех миллионов рублей. Раиса Николаевна об этом не знала, пока я не нашел.
Я листала страницы, испещренные цифрами. Даты, суммы, номера счетов. Это было похоже на правду. На очень страшную правду.
— Почему вы мне это отдаете? — спросила я, поднимая глаза на Петрова. — Вы же понимаете, что я пойду с этим в суд. Что начну войну.
— Понимаю, — он смотрел на меня спокойно. — Раиса Николаевна была моей клиенткой много лет. Она помогла мне, когда я начинал. Я у неё в долгу. И потом, — он помолчал, — я не люблю, когда богатые детишки обворовывают собственных матерей. А ваш муж именно этим и занимался.
Я спрятала папку в сумку.
— Ещё один вопрос. Вы знаете, где сейчас Кристина? Она все еще на Красной?
— Да, — Петров кивнул. — Но будьте осторожны. Я разговаривал с ней, когда собирал материалы. Она производит впечатление женщины, которая глубоко несчастна. Она любит этого вашего мужа и верит, что он уйдет к ней. Если вы придете и скажете правду, она может отреагировать непредсказуемо.
— Я понимаю. Спасибо вам.
Мы попрощались. Я вышла из кафе и посмотрела на часы. Половина четвертого. Красная, 14 было в получасе езды. Я села в автобус и поехала к женщине, которая родила сына моему мужу.
Новый район встретил меня высотками из стекла и бетона. Красная, 14 оказалась двадцатиэтажной башней с охраной на входе. Консьержка долго вглядывалась в меня, но я назвала номер квартиры, и она пропустила.
Лифт поднял меня на пятнадцатый этаж. Я шла по длинному коридору, считая двери. Сорок седьмая оказалась в конце. Обычная дверь, без таблички, без звонка с камерой.
Я нажала кнопку. Сердце колотилось так, что, казалось, его слышно во всем подъезде.
Дверь открылась не сразу. Сначала щелкнул замок, потом цепочка, и в щель выглянуло лицо. Светлые волосы, собранные в пучок, большие серые глаза, никакой косметики. Кристина смотрела на меня вопросительно.
— Вам кого?
— Вас, — сказала я. — Меня зовут Алина. Я жена Михаила Соболева.
Её лицо изменилось. Сначала испуг, потом настороженность, потом что-то похожее на вину. Она попятилась.
— Вам чего надо? Уходите.
— Не уйду. Нам нужно поговорить. Это очень важно. И для вас, и для меня. И для вашего сына.
Она замерла. В глубине квартиры послышался детский голос: «Мама, кто там?»
— Ничего, сынок, иди в комнату, — крикнула Кристина, не сводя с меня глаз. Потом, помедлив, сняла цепочку и открыла дверь. — Заходите. Только быстро.
Квартира оказалась просторной, светлой, с хорошей мебелью. На полу валялись игрушки, на стене висели детские рисунки. Кристина провела меня на кухню, закрыла дверь.
— Зачем вы пришли? — спросила она, скрестив руки на груди. Голос у неё дрожал, но она старалась держаться уверенно. — Если вы пришли устраивать скандал, то зря. Я ничего вам не должна.
— Я не за скандалом, — я села на табурет, чувствуя, как ноги подкашиваются. — Я пришла поговорить. Рассказать вам правду.
— Какую правду? — она усмехнулась. — Про то, что вы жена? Я знаю. Миша мне всё рассказал. Он сказал, что вы для него чужая, что он вас не любит, что женился по залету, потому что вы забеременели и надавили на его мать.
Я смотрела на неё и вдруг поняла. Она действительно верит. Она верит каждому его слову.
— Кристина, сколько лет вы с ним?
— Три года, — ответила она. — Мы встретились на выставке, он сразу сказал, что у него сложная ситуация в семье, что жена его не понимает, что мать давит. Он говорил, что уйдет, как только сможет.
— И вы ждали?
— Ждала. И сейчас жду. У нас сын. Артему три года, он похож на Мишу, вы бы видели. Миша обещал, что после смерти матери всё изменится. Она держала его, понимаете? Контролировала каждый шаг. А теперь её нет, и мы скоро будем вместе.
Она говорила это с такой верой, что мне стало почти физически больно. Я полезла в сумку, достала папку, которую дал Петров, и положила на стол.
— Посмотрите.
Кристина нахмурилась, взяла папку, открыла. Первые фотографии она пролистала быстро, но когда увидела снимки, где Миша выходит из этого самого подъезда, замерла.
— Что это? Вы следили за нами?
— Не я. Свекровь. Она наняла детектива, потому что подозревала, что сын что-то скрывает. И он нашел. Вот, смотрите дальше.
Она переворачивала страницы, читала отчеты, смотрела на копии документов. Лицо у неё менялось на глазах. Сначала недоверие, потом испуг, потом что-то похожее на ужас.
— Это неправда, — прошептала она. — Он говорил, что у него свои деньги. Что мать дает ему на расходы. Что мы ни в чем не нуждаемся.
— Это деньги фирмы. Деньги его матери. Он брал их без спроса, переводил на подставные счета. Если об этом узнают, его могут посадить.
Кристина отодвинула папку, как будто та обжигала.
— Зачем вы мне это показываете? Что вам надо?
Я глубоко вздохнула. Самый трудный разговор в моей жизни.
— Кристина, меня выгнали из дома. В день похорон. Миша и его сестра объявили, что я никто, что я не получу ничего. Мою дочь, его дочь, они хотят забрать, если я не подчинюсь. А теперь они шантажируют меня ложным обвинением в краже, чтобы посадить в тюрьму. Вы понимаете? Если они добьются своего, моя Аня останется сиротой при живых родителях.
Она смотрела на меня, и в глазах её что-то менялось.
— Я не знала, — тихо сказала она. — Он говорил, что вы… что вы плохая мать, что вы пьете, что ребенка надо забирать…
— Вы видите, как я выгляжу? — я развела руками. — Я пью? Я плохая мать? Я пять лет просидела в том доме, убирала, готовила, ухаживала за свекровью, пока он вам деньги возил. И вот благодарность.
Кристина молчала долго. Потом встала, подошла к окну, закурила, хотя на кухне висела табличка «не курить».
— Что вы от меня хотите? — спросила она, не оборачиваясь.
— Правды. Если будет суд, ваши показания нужны. То, что он тратил на вас деньги матери. То, что у вас есть сын. То, что он обещал уйти, но не ушел. Это докажет, что он вел себя недостойно, что он обманывал не только меня, но и свою мать.
— А если я откажусь?
Я встала, подошла к ней.
— Тогда он и вас обманет. Будет приезжать к вам, пока не надоест. А когда надоест — найдет другую. Такие, как он, не меняются. Я знаю его пять лет. А вы — три. Кому из нас виднее?
Она повернулась, и я увидела, что по щекам у неё текут слезы.
— Я люблю его, — сказала она шепотом. — Глупо, да? Люблю такого гада.
— Понимаю, — я положила руку ей на плечо. — Сама через это прошла. Только любовь прошла, когда он меня оборванкой назвал при всех. А ваша пройдет, когда он вас так же назовет.
В коридоре послышались шаги. Дверь приоткрылась, и в кухню заглянул мальчик. Светловолосый, сероглазый, точная копия моей Ани, только волосы светлее и нос чуть курносее.
— Мам, я пить хочу.
Кристина быстро вытерла слезы, налила воды, отдала сыну. Мальчик посмотрел на меня с любопытством и убежал.
— Как его зовут? — спросила я, хотя уже знала.
— Артем. Мы зовем Тёма. Он хороший мальчик.
— Мою дочь Аней зовут. Они брат и сестра. И никогда не узнают друг друга, если мы ничего не сделаем.
Кристина села за стол, закрыла лицо руками. Я ждала. Минута, две, три.
— Я подумаю, — сказала она наконец. — Я не обещаю, но подумаю. Оставьте свой телефон.
Я продиктовала номер. На прощание обернулась в дверях.
— Кристина, они дали мне три дня. Через два дня они придут за ответом. Если я откажусь, они напишут заявление в полицию и заберут мою дочь. Мне очень нужна ваша помощь. Не ради меня — ради детей. Чтобы они не выросли в этом вранье.
Она кивнула, но ничего не ответила.
Я вышла из подъезда и долго стояла на улице, глядя на окна пятнадцатого этажа. Получилось? Нет? Я не знала. Но я сделала всё, что могла.
Теперь оставалось ждать. И готовиться к встрече с родственниками через два дня.
Два дня прошли как в тумане. Я почти не спала, всё прокручивала в голове возможные сценарии. То мне казалось, что я всё делаю правильно, то накатывал страх, что Кристина не позвонит, что материалы Петрова недостаточны, что судья не примет запись с диктофона как доказательство.
Но на утро третьего дня, ровно в девять, телефон зазвонил. Кристина.
— Алина, — голос у неё был тихий, но твёрдый. — Я всё решила. Я приду и скажу всё, как есть. Только я боюсь. Миша говорил, что у него везде связи, что он может меня уничтожить, если я его предам. А у меня сын.
— Я понимаю, — ответила я. — Но если мы не остановим их сейчас, они уничтожат и тебя, и меня, и наших детей. Миша не тот человек, за которого себя выдаёт. Он просто использует людей.
— Я знаю. Я перечитала все бумаги, что вы мне оставили. И вспомнила многое. Например, как он просил меня никому не говорить о наших встречах, как прятал телефоны, как нервничал, если я звонила ему в неурочное время. Я была слепая.
— Ты не слепая. Ты любила. Я тоже любила.
Кристина помолчала.
— Когда они должны прийти?
— Сегодня. В любое время. Они сказали — через три дня, а сегодня как раз третий.
— Я приеду. Скинь адрес. Буду через час.
Я скинула адрес Светиной квартиры и начала готовиться. Аню отправила к тёте Зине снова, попросила посидеть подольше. Света ушла на работу, предупредив, что если что — звонить сразу.
Я разложила на столе документы: папку Петрова, распечатку перевода денег, фотографии, дневник свекрови, телефон с записью. Рядом поставила диктофон — включу на всякий случай, если снова пригодится.
Ровно в десять раздался звонок в дверь. Я подошла, посмотрела в глазок. На площадке стояли Миша и Лена. Оба при параде, Миша в костюме, Лена в дорогом пальто. За их спинами маячил какой-то мужчина в чёрном — то ли водитель, то ли охранник.
Я открыла. Сразу, без цепочки. Пусть видят, что я не боюсь.
— Заходите.
Они переглянулись, но вошли. Охранник остался снаружи.
В маленькой комнате сразу стало тесно. Лена брезгливо оглядела обшарпанные стены, старую мебель.
— И здесь ты живешь? — она скривилась. — Ниже падать уже некуда.
— Садитесь, — я указала на стулья. — Разговор будет долгий.
— Мы не надолго, — отрезал Миша. — Ты подумала? Подписываешь отказ?
Я села напротив них, сложила руки на столе.
— Не подписываю.
Лена дёрнулась, но Миша остановил её жестом.
— Глупо, Алина. Очень глупо. Мы хотели по-человечески. Теперь пеняй на себя. Завтра утром заявление в полицию уйдёт. Глаша уже дала показания, что видела, как ты брала брошь. У неё даже подпись есть.
— Какая брошь? — спросила я спокойно.
— Старинная, золотая, с изумрудом. Мамина любимая. Она всегда в шкатулке лежала, а после смерти пропала. Глаша клянётся, что видела тебя в спальне в тот день, когда маму увезли в больницу.
— Интересно, — я усмехнулась. — А Глаша не говорила, что в тот день я вообще не заходила в спальню? Я была в коридоре, когда приехала скорая, и всё время была с Аней. А в спальню заходили вы, Лена. Вы и Миша. Вы там были вдвоём, я видела.
Лена побледнела.
— Врёшь!
— Нет, не вру. И у меня есть кое-что, что вам не понравится.
Я достала телефон, включила запись. Голоса поплыли из динамика:
— …если ты не согласишься по-хорошему, мы пойдём по-плохому. У нас есть доказательства, что ты после смерти матери украла драгоценности… Глаша подтвердит… посадят, а Аню в детдом…
Лицо Миши вытянулось. Лена вскочила.
— Ты нас записывала? Да как ты смеешь! Это незаконно!
— Это законно, если запись подтверждает угрозы и шантаж, — ответила я. — Я уже отправила её своему адвокату. И в полицию, на всякий случай, тоже.
— Адвокату? — Миша рассмеялся, но смех был нервным. — У тебя нет адвоката. У тебя денег нет на адвоката.
— Есть. Мне помогают. И не только адвокат.
Я выложила на стол папку Петрова. Фотографии, отчёты, выписки со счетов.
— Это вы помните? Ваши прогулки с любовницей, Миша? Ваши переводы денег с маминых счетов? Здесь всё. Детектив, которого наняла ваша мать, собрал полное досье. И теперь это у меня.
Миша схватил папку, пролистал. Лицо у него стало серым.
— Откуда? Откуда у тебя это?
— Неважно. Важно то, что если вы попробуете меня тронуть, всё это уйдёт в суд, в полицию, в налоговую. А там, я думаю, найдут ещё много интересного.
Лена попыталась вырвать у меня телефон, но я убрала его в карман.
— Ты пожалеешь, — прошипела она. — Мы тебя уничтожим.
— Попробуйте.
В этот момент в дверь позвонили. Я пошла открывать. На пороге стояла Кристина. Бледная, с трясущимися руками, но с решительным лицом.
— Проходи, — сказала я громко, чтобы слышали в комнате. — У нас гости.
Кристина вошла. Увидела Мишу и остановилась. Он вскочил, глядя на неё с ужасом.
— Кристина? Ты что здесь делаешь?
— Правду говорю, — ответила она тихо. — Всю правду. Алина мне всё рассказала. И показала документы. Ты обманывал меня три года. Говорил, что уйдёшь, что любишь, а сам просто использовал. И деньги брал не свои, а мамины.
Лена переводила взгляд с брата на Кристину.
— Это та самая? — выдохнула она. — Та, с ребёнком? Миша, ты идиот! Ты привёл её сюда?
— Я сам не знал, — он шагнул к Кристине. — Кристина, уходи. Не слушай её. Она всё врёт. Я тебе потом объясню.
— Не надо объяснять, — Кристина отступила. — Я видела отчёты. Я видела, сколько ты переводил. Это были не твои деньги. И мать твоя знала. Она хотела лишить тебя наследства, поэтому ты так спешил после её смерти.
— Что? — Лена уставилась на брата. — Мама хотела лишить наследства? Ты мне ничего не говорил!
— Потому что не хотел, чтобы ты знала, — вмешалась я. — Он боялся, что вы с ним не поделите. Но мама всё написала в дневнике. Вот он.
Я протянула дневник свекрови. Лена схватила его, открыла наугад, прочитала вслух:
— "Я лишу его наследства. Пусть Алина получает всё…" — она подняла глаза на Мишу. — Ты знал? Ты знал, что она хочет переписать завещание?
— Не знал, — выдавил он.
— Знал, — перебила я. — Знал и боялся. Поэтому после её смерти так быстро всё оформил. Потому что боялся, что я успею оспорить.
Лена смотрела на брата так, будто видела впервые. Потом перевела взгляд на меня.
— А ты? Ты всё это время молчала? Ждала?
— Ждала, когда вы меня вышвырнете. Чтобы иметь доказательства. Теперь они у меня есть. И я подам в суд. На вас обоих.
Миша рванул ко мне, схватил за плечи.
— Не смей! Ты никто! Оборванка!
— Отпусти её! — крикнула Кристина и вдруг бросилась между нами. — Не трогай!
Миша отшатнулся, глядя на неё с бешенством.
— Ты с ней заодно? Предательница!
— Я не предательница. Я просто прозрела. И если надо, я дам показания в суде. Расскажу, как ты обещал мне золотые горы, а сам обкрадывал мать. Расскажу про сына. Про то, что вы с сестрой решили уничтожить Алину.
Лена вдруг засмеялась, истерично.
— Какая трогательная сцена. Две дурочки объединились. Думаете, суд поверит вам? У нас лучшие адвокаты. У нас деньги. А вы кто? Нищие, бездомные.
— У нас правда, — сказала я тихо. — И запись ваших угроз. И документы от детектива. И свидетель. И дневник вашей матери, где она пишет, что хотела оставить всё мне. Суд поверит.
— Посмотрим, — Миша попятился к двери. — Но запомни: ты объявила войну. Мы не сдадимся.
Он выскочил в коридор, Лена за ним, бросив на прощание:
— Пожалеешь, дура. Скоро пожалеешь.
Дверь захлопнулась. Я прислонилась к стене, чувствуя, как дрожат колени. Кристина стояла рядом, бледная, но спокойная.
— Ты как? — спросила я.
— Сама не знаю. Кажется, я только что разрушила свою жизнь.
— Нет, — я взяла её за руку. — Ты только что начала её строить заново. Спасибо, что пришла.
Она кивнула, но глаза были мокрые. Мы прошли на кухню, я налила чай. Сидели молча, каждая думала о своём.
— Что теперь? — спросила Кристина.
— Теперь суд. Я уже договорилась с адвокатом, Петр Сергеевич рекомендовал хорошего. Он говорит, шансы есть. Особенно если ты подтвердишь, что Миша тратил деньги матери на тебя и сына.
— Подтвержу. А что с твоей дочкой?
— Аня у соседки. Я заберу её вечером.
Кристина помолчала, потом сказала:
— Я тоже оставила Тёму с няней. Не знала, чем кончится. Думала, может, Миша меня убьёт.
— Он не убийца. Он просто трус и подлец. Такие не убивают, они предают.
Мы просидели до вечера. Говорили о детях, о жизни, о том, как нас обманули. Кристина рассказала, что её родители умерли, она одна, с няней помогает соседка. Работает в салоне, денег хватает, но Миша постоянно обещал, что скоро они будут жить вместе, и она ждала.
— Больше не буду ждать, — сказала она. — Хватит.
Вечером я пошла за Аней. Кристина осталась ночевать у нас — боялась возвращаться домой, вдруг Миша придёт. Мы уложили детей на раскладушке, а сами долго сидели на кухне, пили чай и строили планы.
Завтра я иду к адвокату. Послезавтра подаём иск. Война началась, и я не собиралась проигрывать.
Месяц пролетел как один день. Встречи с адвокатом, сбор документов, бесконечные уточнения, показания, нотариальные заверения. Я спала по три-четыре часа, Аня привыкла, что мама постоянно сидит за столом с бумагами, и тихо играла рядом или смотрела мультики на Светином старом планшете.
Кристина приходила почти каждый день. Мы стали неразлучны, как две сестры, которых свела вместе общая беда. Тёма подружился с Аней, они возились на полу, строили башни из кубиков, а мы пили чай и обсуждали, что будем делать, когда всё закончится.
— Если всё закончится хорошо, — поправляла Кристина.
— Когда всё закончится хорошо, — упрямо повторяла я.
Адвокат, которого порекомендовал Петр Сергеевич, оказался молодым, но въедливым. Звали его Игорь Васильевич, он был из тех, кто дотошно проверяет каждую запятую и не упускает ни одной детали. Когда я принесла ему дневник свекрови, материалы детектива и запись с диктофона, он долго молчал, потом сказал:
— Шансы есть. Хорошие шансы. Но будьте готовы, что они подключат тяжёлую артиллерию. У Соболевых деньги, значит, будут лучшие адвокаты, возможно, попытаются давить на свидетелей.
— Глаша? — спросила я.
— И Глаша, и другие. Но у нас есть козыри. Запись их угроз — это прямое доказательство шантажа. А материалы детектива подтверждают, что Михаил тратил средства матери на сторону. Это подпадает под статью о недостойных наследниках.
Я кивнула. Надежда крепла с каждым днём.
Заседание суда назначили на середину ноября. Я пришла за час, сидела в коридоре на скамейке, сжимая в руках папку с документами. Рядом Кристина, бледная, но собранная. Света отпросилась с работы, чтобы поддержать, и сидела с детьми в холле.
Первыми подошли Михаил и Лена. За ними целая свита: двое адвокатов в дорогих костюмах, какая-то женщина с папками, охранник. Миша прошёл мимо, даже не взглянув. Лена скользнула взглядом, полным презрения.
— Дрожишь? — бросила она на ходу.
— Нет, — ответила я спокойно. — А вы?
Она фыркнула и скрылась за дверью зала заседаний.
Игорь Васильевич подошёл, поправил галстук.
— Не волнуйтесь, Алина. Всё будет хорошо. Главное — говорите правду, не сбивайтесь. Если будут провокационные вопросы, я помогу.
Я кивнула. Мы вошли.
Зал был небольшой, но торжественный. Высокие потолки, дубовая мебель, портрет президента на стене. Судья — женщина лет пятидесяти с усталым лицом и острым взглядом. Секретарь что-то печатала, не поднимая головы.
Процесс начался.
Первым выступал адвокат Соболевых. Он говорил долго и красиво о том, что я — посторонний человек, который пытается отнять законное наследство у кровных родственников. Что я оказывала давление на покойную Раису Николаевну, пользуясь её болезненным состоянием. Что у меня нет никаких прав, а дневник — просто подделка, которую я могла написать сама.
— Ваша честь, — вещал адвокат, — эта женщина пять лет жила в доме Соболевых как приживалка, ничего не имея. И теперь, когда глава семьи умерла, она пытается урвать кусок, который ей не принадлежит. У неё нет доказательств, только фальшивки и ложные обвинения.
Игорь Васильевич поднялся.
— Ваша честь, позвольте представить доказательства.
Он начал с дневника. Судья листала страницы, читала вслух отдельные записи. Потом материалы детектива — фотографии, отчёты, выписки со счетов. Адвокаты Соболевых пытались оспорить, кричали, что детектив работал нелегально, что фотографии не могут быть доказательством.
— Детектив Петров имеет лицензию, — парировал Игорь Васильевич. — Все материалы собраны в рамках закона. И они подтверждают, что Михаил Соболев систематически переводил средства, принадлежащие наследодателю, на счета третьих лиц.
Потом вызвали Кристину.
Она вошла в зал, прямая, как струна. Села на свидетельское место, положила руки на колени.
— Свидетель, вы знаете Михаила Соболева? — спросила судья.
— Знаю, — ответила Кристина тихо, но твёрдо.
— Расскажите суду о ваших отношениях.
Кристина глубоко вздохнула. И начала.
Она говорила долго. О том, как они познакомились, как Миша обещал уйти из семьи, как три года она ждала, растила сына. О том, что он давал деньги, много денег, и говорил, что это его собственные средства, заработанные в фирме. О том, что только после встречи с Алиной узнала правду — что деньги были материнские, что он обкрадывал собственную мать.
— Вы готовы подтвердить это в суде? — спросил Игорь Васильевич.
— Да. У меня есть сын. Ему три года. Он похож на отца. Если нужно провести экспертизу, я согласна.
Михаил вскочил.
— Она врет! Она с Алиной заодно! Они сговорились!
— Тишина в зале, — судья постучала молоточком. — Сядьте, Соболев. Иначе удалю.
Лена сидела белая, как мел. Она смотрела на брата с такой ненавистью, что, казалось, ещё немного — и она вцепится ему в горло.
Потом вызвали меня.
Я рассказывала всё по порядку. Как попала в дом, как жила, как ухаживала за свекровью, как меня выгнали на поминках, как унижали, как угрожали. Как нашла дневник, как искала детектива, как встретила Кристину.
— Ваша честь, у меня есть запись разговора, — сказала я. — Где Михаил и Елена Соболевы угрожают мне ложным обвинением в краже, чтобы посадить в тюрьму и забрать дочь.
В зале включили запись. Голоса поплыли над головами притихших людей. Я смотрела на Мишу. Он сидел, вжав голову в плечи. Лена закрыла лицо руками.
Когда запись закончилась, судья спросила:
— Ответчики, вы подтверждаете, что это ваш разговор?
Адвокат Соболевых вскочил.
— Ваша честь, эта запись получена незаконно! Это вмешательство в частную жизнь!
— Запись сделана в квартире истицы, при личной встрече, — возразил Игорь Васильевич. — И она содержит прямые угрозы и шантаж. Это не нарушение закона.
Судья кивнула.
— Приобщаю запись к делу.
Дальше была Глаша. Старая домработница пришла в суд с видом мученицы. Она подтвердила, что видела, как я брала брошь из шкатулки.
— Вы точно это видели? — спросил Игорь Васильевич. — Не могли ошибиться?
— Не могла, — Глаша поджала губы. — Я своими глазами видела.
— А скажите, Глафира Семёновна, в тот день, когда увезли Раису Николаевну в больницу, вы были в доме?
— Была.
— И видели, как Алина заходила в спальню?
— Видела.
— А где вы сами находились в тот момент?
Глаша замялась.
— В коридоре.
— В коридоре? — переспросил адвокат. — А не на кухне? Потому что соседка, которая живёт напротив, видела вас на кухне в то самое время. Она готова дать показания.
Глаша растерялась.
— Я… может, и на кухне тоже была.
— То есть вы не можете точно сказать, где вы были и что видели?
Глаша замолчала. Судья смотрела на неё с явным недоверием.
— Свидетель, вы предупреждены об ответственности за ложные показания.
Глаша побледнела. Её взгляд заметался между адвокатом Соболевых и судьёй.
— Я… я могла ошибиться, — прошептала она. — Память уже не та.
Лена дёрнулась, но Миша схватил её за руку.
Дальше было заседание экспертов, показания нотариуса Петра Сергеевича, который подтвердил, что Раиса Николаевна собиралась менять завещание. Суд длился четыре часа.
Когда судья удалилась на совещание, я сидела на скамейке и не чувствовала ни рук, ни ног. Кристина сжимала мою ладонь. Света подошла, принесла воды.
— Всё будет хорошо, — шептала она. — Ты держись.
Через сорок минут судья вернулась.
— Встать! Суд идёт!
Все поднялись. Судья начала зачитывать решение.
— По делу о признании Михаила Соболева недостойным наследником и разделе наследственного имущества суд постановляет: признать Михаила Соболева недостойным наследником в части, касающейся его доли в наследстве Раисы Николаевны Соболевой, на основании статьи 1117 Гражданского кодекса Российской Федерации, подтверждённой фактами систематического расходования средств наследодателя на личные нужды, не связанные с содержанием наследодателя, а также попытками шантажа и давления на других наследников…
Я зажмурилась. Голос судьи плыл где-то далеко.
— …имущество, причитавшееся Михаилу Соболеву, переходит к его несовершеннолетней дочери, Анне Михайловне Соболевой, в лице её законного представителя — матери, Алины Сергеевны Соболевой, до достижения ребёнком совершеннолетия. В удовлетворении остальных исковых требований отказать…
Что-то ещё говорили про доли Елены, про то, что она остаётся наследницей своей части, но я уже не слушала. Я смотрела на Мишу. Он стоял бледный, губы тряслись. Лена схватила его за руку и потащила к выходу, даже не взглянув на нас.
Всё кончилось.
Мы вышли из здания суда. На улице моросил дождь, такой же, как в тот день, когда я стояла на остановке с Аней на руках. Только сейчас я не чувствовала холода. Кристина обняла меня, мы стояли вдвоём под дождём и плакали. Света рядом вытирала слёзы и улыбалась.
— Ты победила, — шептала Кристина. — Мы победили.
Глава 7. Оборванка, которая построила дом
Прошло полгода.
Я сидела на кухне в той самой квартире, которую мы сняли с Кристиной на двоих. Двухкомнатная, светлая, с большими окнами. Дети играли в соседней комнате, их голоса доносились радостным щебетом.
Передо мной лежали документы. Я теперь официальный опекун дочери, и через неё управляю долей в холдинге, которая когда-то принадлежала свекрови. Директор фирмы, пожилой опытный мужчина, уважительно разговаривал со мной по телефону, советовался. Я вникала, училась, понимала, что Раиса Николаевна не зря хотела оставить дело мне. Я чувствовала это каждой клеточкой.
Михаил и Елена больше не появлялись. Доходили слухи, что Миша пытался судиться, но проиграл. Что он остался почти ни с чем, любовница его бросила, денег нет, репутация разрушена. Лена держится, у неё своя доля, но говорят, они с братом теперь враги — она так и не простила ему, что он втянул её в эту историю.
Кристина вошла на кухню, поставила чайник.
— Опять думаешь о них?
— Нет, — я покачала головой. — О будущем думаю. Надо решать, что делать с холдингом. Там много проблем после Миши.
— Решим, — она села напротив. — Ты справишься. Ты же у нас боец.
— Мы справимся, — поправила я.
В комнате засмеялась Аня, Тёма что-то ей рассказывал. Два светловолосых ребёнка, брат и сестра, которые даже не подозревают, какую битву выиграли их мамы.
— Знаешь, — сказала Кристина, помешивая сахар, — я иногда думаю, что Раиса Николаевна оттуда смотрит на нас и радуется. Что мы подружились. Что дети вместе.
— Наверное, — я улыбнулась. — Она хотела, чтобы правда восторжествовала. И чтобы Алина, которую она называла хорошей девочкой, получила шанс.
Чайник закипел. Я разлила чай по кружкам.
В дверь позвонили. Я пошла открывать — и замерла. На пороге стояла Глаша. Старая, сгорбленная, с виноватым лицом. В руках она держала узелок.
— Алина Сергеевна, — начала она дрожащим голосом, — простите меня, дуру старую. Совесть замучила. Они меня заставили, пригрозили, что уволят, что пенсии лишат. А я подписалась. Простите, если можете.
Я смотрела на неё и вдруг поняла, что зла нет. Есть только усталость и странное облегчение.
— Проходите, Глафира Семёновна. Чай будете?
Она расплакалась. Я обняла её, старую, маленькую, дрожащую. Кристина стояла в коридоре и улыбалась.
Вечером, когда дети уснули, мы сидели на кухне втроём — я, Кристина и Света, которая пришла в гости с тортом.
— Ну что, оборванка, — усмехнулась Света, поднимая кружку, — построила дом?
Я посмотрела на них, на нашу маленькую семью, собранную по крупицам из обломков прошлой жизни.
— Построила, — ответила я. — И не одна.
За окном шумел вечерний город. Где-то там, в большом особняке, осталась моя старая жизнь. Но мне туда не хотелось. Мой дом был здесь. С этими людьми. С этой правдой.
А Михаил, Лена и все, кто хотел меня уничтожить, остались в прошлом. Как страшный сон, который кончается, когда открываешь глаза.
Я открыла глаза. Началась новая жизнь.