Наверное, Чичикову сложнее всего выбрать верный тон в разговоре с Собакевичем. Познакомились они, как мы помним, в городе, и Павел Иванович, в отличие от многих, произвёл на помещика весьма приятное впечатление. Но вот при встрече всё складывается поначалу не слишком удачно.
Совершенно ясно, что в первые часы Чичиков стремится поддержать видимость именно того «преприятного человека», каким показался Собакевичу. Об этом – крошечный эпизод при встрече: «Зная привычку его [Собакевича] наступать на ноги, он очень осторожно передвигал своими и давал ему дорогу вперёд. Хозяин, казалось, сам чувствовал за собою этот грех и тот же час спросил: "Не побеспокоил ли я вас?" Но Чичиков поблагодарил, сказав, что ещё не произошло никакого беспокойства».
Однако уже очень скоро ему приходится несколько менять манеры - когда после отзыва о председателе палаты, у которого он «очень приятно провёл время» («А прекрасный человек!»), он слышит отклик о «таком дураке, какого свет не производил». Его попытки отозваться хорошо (разумеется, менее восторженно, чем в гостях у Манилова) о других власть имущих тоже наталкиваются на полное неприятие: «После таких похвальных, хотя несколько кратких биографий Чичиков увидел, что о других чиновниках нечего упоминать, и вспомнил, что Собакевич не любил ни о ком хорошо отзываться».
За обедом Чичиков уже довольно сдержанно оценит городское угощение («У губернатора, однако ж, недурён стол»), однако отзывы хозяина сводятся к одному: «Да знаете ли, из чего это всё готовится? вы есть не станете, когда узнаете», - и возражения прекращаются.
Конечно, главное – разговор о мёртвых душах. И вот здесь (прошу прощения у поклонников Собакевича!), по-моему, сразу становится ясно, что сошлись два дельца-мошенника. Можно вспомнить, с какой готовностью откликается Собакевич на предложение «поговорить об одном дельце» («слегка принагнул голову, приготовляясь слышать, в чём было дельце»). Можно проследить поведение Чичикова, который не решается сразу перейти к предмету разговора, «начав как-то очень отдалённо», с истории государства, заговорив о своей готовности «даже отчасти принять на себя действительно тяжёлую обязанность» вносить подати за умерших; при этом «насчёт главного предмета Чичиков выразился очень осторожно: никак не назвал души умершими, а только несуществующими». Но я уже писала о совершенно спокойной реакции Собакевича на неожиданный предмет купли-продажи («спросил Собакевич очень просто, без малейшего удивления, как бы речь шла о хлебе»), и вот здесь начинается торг двух достойных друг друга противников, каждый из которых не хочет упускать своего: Собакевич станет безмерно завышать цену, «смекнувши, что покупщик, верно, должен иметь здесь какую-нибудь выгоду», а затем резко снизит её, прекрасно понимая, что больше ни с кого за такой «предмет» не сможет взять и копейки, а Чичиков столь же упорно будет стоять на своём.
И ещё раз напомню эпизод с «задаточком» и «расписочкой», совершенно ясно показывающий степень «доверия» продавца и покупателя друг другу.
Но мне представляется ещё очень показательным один момент. Услышав за обедом презрительное замечание Собакевича о Плюшкине («Мошенник. Такой скряга, какого вообразить трудно. В тюрьме колодники лучше живут, чем он: всех людей переморил голодом»), Чичиков, «почувствовав небольшое сердечное биение», спрашивает, как проехать к нему, и слышит совершенно ясный ответ: «Я вам даже не советую дороги знать к этой собаке! Извинительней сходить в какое-нибудь непристойное место, чем к нему». А что же он ответит? «Нет, я спросил не для каких-либо, а потому только, что интересуюсь познанием всякого рода мест». И нам совершенно ясно, что поедет Павел Иванович во все непристойные и сверхнепристойные места, если только это принесёт ему выгоду. И Собакевич это тоже, разумеется, поймёт: уезжая, Чичиков увидит, что «Собакевич всё ещё стоял на крыльце и, как казалось, приглядывался, желая знать, куда гость поедет», - а при оформлении бумаг Михайло Семёнович поинтересуется: «А почём купили душу у Плюшкина?» Но ведь и Чичиков здесь в долгу не останется – «А Воробья зачем приписали?»
А при встрече с Плюшкиным Павел Иванович не сразу сможет начать разговор, так как не в силах сразу «придумать, в каких бы словах изъяснить причину своего посещения». Им уже заготовлены слова, что, «наслышась о добродетели и редких свойствах души его, почёл долгом принести лично дань уважения», но они в данной ситуации кажутся совсем неуместными. И речь поведёт иначе: «наслышась об экономии его и редком управлении имениями, он почёл за долг познакомиться и принести лично свое почтение». И его не смущает приём хозяина, сквозь бормотание которого ясно слышится что-то вроде «А побрал бы тебя чёрт с твоим почтением!» Не смущает потому, что ясно видит Чичиков, что получит здесь явную выгоду. Он чуть не выдаст себя, когда, узнав число умерших и «даже разинув несколько рот от изумления», воскликнет: «Вправду? Целых сто двадцать?» Но, увидев, что «такое почти радостное восклицание» обидело хозяина, «заметит, что в самом деле неприлично подобнее безучастие к чужому горю», и всё исправит: «вздохнул тут же и сказал, что соболезнует». И вот тут-то и найдёт он верный путь к сердцу Плюшкина (тот ведь даже угостить его «ликёрчиком» захочет!): «Чичиков постарался объяснить,.. что он не пустыми словами, а делом готов доказать его и, не откладывая дела далее, без всяких обиняков, тут же изъявил готовность принять на себя обязанность платить подати за всех крестьян, умерших такими несчастными случаями».
А после того он уже с готовностью примет предложение купить беглых крестьян, объяснив, однако, что, «будучи подвигнут участием, он готов дать... но что это такая безделица, о которой даже не стоит и говорить», а затем назначит сумму «по двадцати пяти копеек за душу», согласившись потом «по пяти копеек прибавить», а после «пристегнуть» ещё по две копейки. И ещё выразительнейшая деталь: чтобы сосчитать общую сумму покупки («это будет двадцать четыре рубля девяносто шесть копеек»), ему понадобится подумать «одну секунду, не более» («он был в арифметике силён»). И тут же «заставил он Плюшкина написать расписку и выдал ему деньги».
***********
Итак, мы увидели милейшего Павла Ивановича рядом с пятью совершенно разными людьми. Какие выводы можно сделать?
Ещё раньше Гоголь заметит: «Пересчитать нельзя всех оттенков и тонкостей нашего обращения», - и к Чичикову это относится в полной мере.
Во-первых, он практически всегда хорошо представляет себе того, с кем имеет дело, и сам ведёт беседу вполне в его духе, если и ошибаясь на какое-то мгновение, то очень быстро исправляя дело. Во-вторых, мы наблюдаем его большой опыт в ведении разного рода сделок и умение найти нужные слова в любой ситуации (с Ноздрёвым, правда, просчитался и Коробочка решила, что её всё же обманули). И у читателей снова и снова возникает вопрос: что же это за странный человек, в описании которого автор избегает конкретных характеристик (поставим себя в положение человека, впервые читающего «Мёртвые души»)?
Описывая возвращение Чичикова с покупками в город, Гоголь язвительно напишет, что после дороги он «заснул чудным образом, как спят одни только те счастливцы, которые не ведают ни геморроя, ни блох, ни слишком сильных умственных способностей». Но мне кажется, что «умственные способности» у него отнюдь не слабы, хоть и направлены определённым образом…
Если понравилась статья, голосуйте и подписывайтесь на мой канал! Уведомления о новых публикациях вы можете получать, если активизируете "колокольчик" на моём канале
Публикации гоголевского цикла здесь
Навигатор по всему каналу здесь