Позвольте представиться

Позвольте представиться. Я – певица. Нет, не просто певица. Я – явление. Я – голос эпохи. Я – та, чей талант был открыт совершенно случайно февральской ночью, когда внутри меня что-то такое... зазвучало.

Это было как откровение.

Я сидела на подоконнике, смотрела на улицу, где происходили определённые события, возможно, связанные с определёнными котами, и вдруг поняла: я должна петь. Причём немедленно. Причём именно сейчас, ночью. Причём в полный голос.

Хозяйка, разумеется, не поняла.

Вообще они никогда не понимают сразу. История знает немало случаев, когда гениев не признавали при жизни. Моцарт. Ван Гог. Я.

Хозяйка выползла из спальни с видом человека, которого только что вытащили со дна морского. Волосы в разные стороны. В одной тапочке. Выражение лица – скажем мягко – не восторженное.

– Тихо! – сказала она.

Тихо. Мне. Примадонне.

Я посмотрела на неё с той снисходительной нежностью, с которой Монсеррат Кабалье смотрела на людей, не понимающих оперу, и взяла ещё одну ноту. Выше. Чище. С душой.

Хозяйка закрыла дверь.

Что ж. Многие великие выступали в закрытых помещениях. Акустика от этого только лучше.

Надо сказать, мой репертуар весьма разнообразен. Есть у меня вещи лирические – когда я пою о том, что миска пуста, а завтрак ещё не скоро. Есть драматические – когда я пою о том, что дверь в комнату закрыта и это, в общем-то, возмутительно. Есть и совсем авангардные произведения – когда я просто чувствую, что должна петь, и не могу этого объяснить даже себе.

Но преддверие весны – это особое время. Тогда во мне просыпается что-то первобытное, античное, почти греческое. Весной мои песни наполнены такой жаждой жизни, такой страстью, таким... зовом, что соседи начинают открывать окна. Правда, с несколько другой целью, чем я рассчитываю, но всё равно – публика собирается.

Один раз в меня бросили тапочком. Это был успех. Реакция. Отклик. Всё лучше, чем равнодушие.

Ночь – мой главный зал. Здесь я понимаю тех великих, кто говорил, что художнику нужна тишина. Ночная тишина – это не отсутствие звука. Это фон. Это бархатный задник, на котором мой голос звучит особенно выпукло, особенно точно, особенно – как бы это сказать – неизбежно.

Я выбираю позицию тщательно. Середина коридора – хорошая акустика, но холодно. Кухня – есть эхо от стен, но там запахи отвлекают. Лучше всего – прямо под дверью спальни хозяйки. Там резонанс совершенно исключительный. И публика – вот она, в двух шагах.

Правда, публика почему-то всегда реагирует одинаково: сначала игнорирует, потом стонет, потом открывает дверь с видом, который я бы описала как «не вполне адекватный для восприятия высокого искусства».

– Ну что тебе надо?! – кричит хозяйка. Выглядит она при этом, конечно, не впечатляюще.

Признания, дорогая. Просто признания.

Иногда я пою и днём – просто потому, что могу. Просто потому, что солнце светит определённым образом, или потому, что я вижу птицу за окном, или потому, что прошло уже двадцать минут с момента, как меня последний раз погладили, и это, согласитесь, целая вечность.

Хозяйка говорит, что я «сведу её с ума».

Я думаю, это комплимент.

Всё-таки великое искусство всегда немного сводит с ума. Так и должно быть. Иначе – зачем петь?