Американская журналистка и писательница, профессор Корнельского университета Sophie Pinkham - автор опубликованной в январе книги "The Oak and the Larch: A Forest History of Russia and Its Empires" («Дуб и лиственница: лесная история России и ее империй») - рассказывает в "The New York Review" о том, что в первые годы существования Советского Союза Константин Вагинов писал прозаические и поэтические произведения, отличавшиеся двойственностью, двусмысленностью и порочным юмором:
"Во время русского голода в период 1921–1922 г. Любовь Баландина как-то ночью тайком вышла из своей петроградской квартиры, вооруженная ножом. Для сибирской богатой наследницы, которая до недавнего времени жила в роскошном доме с прислугой, это не было вопросом самообороны: она планировала отрезать кусок мяса от трупа лошади, упавшей от голода на улице. Во время этого голода и того, что за ним последовало, жители несчастного города ели все, что попадалось под руку, будь то конина или вареная кожа сапог.
Мужа Баландины звали Константин Вагенгейм, но, подобно Санкт-Петербургу, он в начале Первой мировой войны сменил фамилию, чтобы избежать любых ассоциаций с Германией. Для семьи он взял новую фамилию - «Вагиновы» - русифицированный вариант фамилии «Вагенхайм». (Для русского слуха эта фамилия не несет в себе гинекологических коннотаций, как для англоговорящих). У их сына - Константина, - родившегося в 1899 г., подростковые годы были заполнены мировой войны, революцией, употреблением вредных препаратов, любовью к бездомной проститутке и сочинением стихов. Во всем этом, как и во многом другом, он напоминает «неизвестного поэта» из своего романа 1928 г. «Козлиная песнь», недавно переведенного Ainsley Morse и Geoff Cebula на английский язык и опубликованного в новом издании вместе с его романом 1929 г. «Труды и дни Свистонова».
Последние годы Российской империи были временем головокружительной нестабильности — благодатной почвой для литературных экспериментов с языком и формой. Пока царская тайная полиция преследовала революционеров, множились двойные и даже тройные агенты. Внешности нельзя было доверять, а привычные атрибуты повседневной жизни могли исчезнуть в любой момент. В период с 1905 г. до начала Первой мировой войны поэт Владислав Ходасевич писал:
"Нам всё представлялось двусмысленным и двузначущим, очертания предметов казались шаткими... Каждое событие, сверх своего явного смысла, еще обретало второй, который надобно было расшифровать... Таким образом, жили мы в двух мирах".
Для произведений Вагинова характерна, прежде всего, двойственность, двусмысленность и извращенный юмор. Такой подход принципиально отличался от ностальгии писателя-эмигранта Ивана Бунина, который десятилетиями воспевал красоты дореволюционной России, находясь в своем новом доме на юге Франции. (Бунин, с его восхитительно красивым реалистичным стилем, стал первым русским, получившим Нобелевскую премию по литературе в 1933 г.). Для Вагинова сущностная двойственность языка отрицает навязывание единственного значения, что было центральной целью советской цензуры. Удвоение образов, в свою очередь, показывает нам две стороны каждой дилеммы, каждой смерти, каждой потери вдохновения. Неудивительно, что Вагинов так долго оставался в тени, учитывая его сюрреалистический, загадочный стиль (один из его современников называл его романы «криптограммами»), эксцентричный подход к политике и комичную фамилию, но его появление в англоязычном мире — повод для радости. Его творчество добавляет интригующее, трогательное, новое измерение к нашему пониманию первых лет существования Советского Союза.
В названии «Козлиная песнь» содержится, как и во многих других произведениях Вагинова, — шутка о трагедии: фраза является дословным переводом греческого слова tragoidia. (На чтениях в 1928 г Вагинов заявил: «Я поэт трагического веселья»). «Козлиная песнь» — это петербургская повесть, которая пробуждает дух Гоголя - другого писателя, преуспевшего в юмористической прозе об ужасающих событиях. Она наводит на сравнения с абсурдистским романом поэта Андрея Белого «Петербург» (1913–1914), который предвосхитил «Улисс» в своем изображении сложных отношений между сыновьями в городе, который становится главным героем истории, и в своей высококонцентрированной, игривой, ритмичной прозе. Роман Вагинова - о смерти старого мира и смерти поэзии — для отдельных людей, для поколения и для общества. В этом смысле он соотносится с творчеством более известных художников Серебряного века русской литературы: Анны Ахматовой, Белого, Александра Блока и т.д. по алфавиту. После революции, последующей гражданской войны и голода многие из этих выдающихся деятелей покинули страну, были расстреляны или преждевременно умерли от болезней, недоедания или покончили жизнь самоубийством. Те, кто остался и выжил, чувствовали, что их дни сочтены. Эмигрант Ходасевич назвал свои мемуары 1939 г. о своих коллегах по Серебряному веку - «Некрополь». Это отличное дополнением к «Козлиной песни». Сегодня американская литературная сцена полна «дебютантами-романистами»; в то время, как русская литература 1920-х г. изобиловала лирическими поэтами, чья жизнь вот-вот должна была закончиться. Услышав от друга, что «последний лирический поэт» покончил с собой, второстепенный персонаж в романе «Козлиная песнь» заливается слезами и заявляет: «Всех нас ждет такая же участь. Я ведь тоже последний лирик».
В «Козлиной песне» два главных героя, оба писатели: «неизвестный поэт», позже идентифицированный как Агафонов, и Тептелкин - импотент и обаятельный ученый. В романе также есть два предисловия от двух предполагаемых авторов, один из которых «периодически появляется на пороге книги», а другой «появляется в середине книги». Этот второй писатель называет себя «по профессии гробовщик, а не колыбельных дел мастер». «Вот сейчас, — добавляет он, говоря о себе в третьем лице, — автор готовит гробик двадцати семи годам своей жизни». Вагинову было примерно столько же лет, когда он написал «Козлиную песнь», и у него диагностировали туберкулез. И все же литературный гробовщик — веселый человек:
"И любит он своих покойников, и ходит за ними еще при жизни, и ручки им жмет, и заговаривает, и исподволь доски заготовляет, гвоздики закупает, кружев по случаю достает."
Умирающие поэты могут быть очень интересными.
Ленинград Вагинова — это больше, чем некрополь; в конце концов, распад питает новую жизнь. Хотя он и высмеивает «официальную» советскую литературу, Вагинов осознает энергию, которую предлагают Советы, с их культом грубого здоровья и их видением нового мира, каким бы жестоким не было его воплощение. Тептелкин живет «в постоянном ощущении разлагающейся оболочки, сгнивающих семян, среди уже возносящихся ростков». Когда он видит загорелых молодых пионеров, он чувствует «прилив радости и свежести». На протяжении всей «Козлиной песни» Вагинов сравнивает эстетов-интеллектуалов, процветавших в дореволюционный период — таких, как он сам и его друзья, — с римскими писателями II в., способными на великие подвиги искусства и интеллекта, но обреченными пасть под натиском зарождающейся христианской веры. Прочитав в детстве «Историю упадка и разрушения Римской империи» Эдварда Гиббона, Вагинов видел в большевиках христиан Российской империи, уничтожающих великолепную цивилизацию Рима. Как и многое в произведениях Вагинова, это сравнение кажется нелогичным и неожиданным, игрой парадоксальных идентичностей. Хотя Вагинов вряд ли хотел тем самым выразить хвалу, эта параллель подрывает давние стереотипы о большевиках как о безбожных чудовищах.
Между тем, его изображение дореволюционной интеллигенции изобилует двойственностью и иронией. Он не прославляет это последнее поколение. Будучи потомком «лишнего человека» времен Тургенева, девственник Тептелкин устарел в роли антипода социалистического реалиста-героя. Его серьезное изучение поэзии «бессмысленнейшее и ненужнейшее занятие». Его сознание разрывается между Россией и древним миром; если бы у него был выбор, он бы постоянно жил среди древних. В его мечтах его объект привязанности - Мария Далматова - читает древнегреческого поэта Каллимаха (который каталогизировал фонды Александрийской библиотеки) и поднимает глаза, чтобы сказать: «Мы живем среди ужаса и опустошения». Эта тоска по древнему миру свойственна многим персонажам романа, в том числе и всем членам круга Вагинова. В одной из сцен неизвестный поэт представляет себе, как ленинградская Нева становится римским Тибром. На мгновение, вместо того чтобы идти по «ужасающему, заколоченному досками, пустому городу, заросшему травой», он оказывается на «хорошо освещенной, гудящей, болтающей, поющей, кричащей, звенящей, сверкающей, резвящейся улице среди совершенно ничего не подозревающей толпы».
Как и многие другие литературные произведения этого периода, «Козлиная песнь» посвящена товарам потребления, которые приобретают антропоморфную живость. Это неудивительно для исторического момента, во время которого столько имущества было конфисковано практически в одночасье, богатые классы были изгнаны из своих роскошных домов и насильно лишены серебряных чайных сервизов, замшевых сапог, бухарских халатов и дубовых шкафов с бархатными полками. Для неизвестного поэта изучение древних монет — увлечение Вагинова с детства — это способ «привыкнуть к непостоянству всего сущего, к идее смерти». Это готовит его к революции, искоренению старого мира и к его собственному превращению в своего рода ходячий труп, в того, кто продолжит жить после того, как исчезнут условия его существования.
После революции Вагинов, будучи настолько бедным, что едва мог позволить себе еду, собирал старинные книги, продаваемые почти за бесценок их владельцами, «бывшими людьми». Блошиный рынок — повторяющийся мотив в «Козлиной песне», символизирующий загробную жизнь вещей, которые когда-то были дорогими и привлекательными, а теперь превратились в безделушки, подобно своим прежним владельцам. Тем временем другой персонаж романа - Миша Котиков - изучает повседневные вещи Евфратеского - покойного писателя, которого он обожает, прототипом которого послужил Николай Гумилев, бывший муж Анны Ахматовой и руководитель поэтического кружка «Звучащая раковина», который Вагинов посещал в молодости. Котиков втирается в доверие к вдове Заэвфратского, выпытывая у неё информацию о форме носа великого писателя, носил ли он накрахмаленные воротники, сколько родинок у него было, что он любил есть. Это сатира на одержимость той эпохи каждой деталью материальной жизни писателя, на идею о том, что платок или подушка поэта пропитаны его аурой, превращаясь в священный сосуд гения. Когда я несколько лет назад посетил квартиру Пушкина в Санкт-Петербурге, гид с гордостью рассказал мне, что ДНК-тесты подтвердили наличие капель крови великого поэта на диване. Это высшее литературное переживание: близость к телесным жидкостям гения.
Телеграм-канал "Интриги книги"