Она ездила на богомолья. Щедро жертвовала на монастыри. Молилась искренне, со слезами.
И она же забила насмерть больше тридцати своих крепостных — и это только доказанные случаи.
Вот загадка, которую история так и не разгадала до конца: как человек может одновременно клать поклоны иконам — и на следующее утро насмерть избить дворовую девку за плохо вымытый пол?
Дарья Николаевна Салтыкова, урожденная Иванова, не была чудовищем с рождения. По крайней мере — никаких признаков этого не видели.
Она происходила из почтенной дворянской семьи. Отец — столбовой дворянин Николай Иванов. Образование, воспитание, хорошие манеры. Всё как положено в лучших домах середины восемнадцатого века. Юная Дарья умела держаться в свете, умела нравиться.
В замужестве за Глебом Салтыковым она была вполне обычной женщиной своего времени и своего круга. Двое детей. Налаженный быт. Ничто не предвещало.
Ей было двадцать пять, когда муж внезапно скончался.
И вот тут история делает кое-что интересное.
Дарья получила в наследство огромные земельные угодья в Московской, Костромской и Вологодской губерниях. Больше тысячи крепостных крестьян, которые теперь принадлежали ей полностью — без мужа-посредника, без чужого взгляда сверху.
Власть без рамок. Свобода без ответственности.
Именно это и оказалось для неё смертельным — не в смысле её собственной судьбы, а в смысле судеб тех, кто был рядом.
Начиналось постепенно. Поводом для наказания могло стать что угодно: косой взгляд, медленная ходьба, недостаточно чистый пол. Салтыкова не сдерживалась. Она набрасывалась на крепостных — особенно на молодых женщин — и могла бить всем, что попадалось под руку. Поленья. Каминные щипцы. Кулаки.
Дворовых выставляли на мороз.
Но любимым методом были прилюдные порки. Иногда Дарья Николаевна наказывала сама. Иногда, устав, перепоручала подручным — таким же жестоким, обученным не чувствовать чужой боли.
Это не было вспышкой. Это была система.
Надо сказать честно: жестокость по отношению к крепостным в России восемнадцатого века не была редкостью. Помещики могли бить, продавать, разлучать семьи — и всё это оставалось в рамках закона или, точнее, в рамках полного его отсутствия для крестьян. Крепостной человек юридически мало чем отличался от скота.
Но даже на этом фоне Салтычиха выделялась.
Масштаб. Изощрённость. Методичность. Соседи-помещики такого не делали. По крайней мере — не в таких масштабах.
Современные исследователи предполагают, что Дарья Николаевна могла страдать от истероидного расстройства личности или психопатии. Но диагноз через два с половиной века — занятие неблагодарное. Важнее другое: система, в которой она жила, не предполагала никакого сдерживающего механизма. Ни закона, ни общественного осуждения, ни даже церкви — которая исправно принимала её пожертвования.
Несколько лет длилась эта история.
Жертвы жаловались. Жалобы оседали где-то на дне чиновничьих столов — помещица была богатой, связи имела хорошие, а крепостной человек в суде весил примерно ничего.
Прорыв случился неожиданно и просто.
Двое крестьян — Савелий Мартынов и Ермолай Ильин — сумели подать жалобу напрямую Екатерине II. Оба потеряли жён: Мартынов — Аксинью, Ильин — Хавронью. Обе были забиты помещицей насмерть. Как именно крестьянам удалось добраться до императрицы с прошением — отдельный вопрос. Скорее всего, через посредников и большую долю везения.
Екатерина отреагировала.
Это был не только акт справедливости — это была политика. Просвещённая монархия должна была соответствовать европейским стандартам разумного правления. Показательный процесс над помещицей-убийцей вписывался в образ России как цивилизованного государства.
Судебное разбирательство тянулось восемь лет. Многие крепостные боялись свидетельствовать — даже после того, как Салтыкову взяли под стражу. Страх, вбитый годами, не уходит быстро.
В итоге было доказано не менее тридцати восьми убийств. По неофициальным подсчётам — больше ста.
Сама Дарья Николаевна вину отрицала до конца. На допросах держалась надменно.
Приговор оказался суровым — и намеренно унизительным.
Час у позорного столба с табличкой «мучительница и душегубица». Лишение дворянского титула. Пожизненное заключение. Екатерина II добавила личный штрих: в официальных документах велела именовать помещицу местоимением «он» — демонстративно отказывая ей в принадлежности к женскому роду.
Затем — подземная келья при Ивановском женском монастыре в Москве.
Маленькая. Тёмная. Ниже уровня земли. Без окон. Свечу разрешали зажигать только во время еды. Никаких контактов с внешним миром.
Полная темнота. Полное одиночество.
Через восемь лет условия немного смягчили — перевели в камеру с окнами, разрешили посещать церковные службы. К решётке приходили люди из разных губерний — посмотреть на знаменитую злодейку.
Заключение её не изменило.
Из-за решётки она ругалась, плевалась в посетителей и грозила побить палкой. Старые рефлексы никуда не делись.
Тридцать три года провела Дарья Николаевна Салтыкова в заточении.
В 1801 году она скончалась. Ей был 71 год. Похоронили её в некрополе Донского монастыря в Москве — рядом с остальными Салтыковыми, как и положено по роду.
Всё вернулось на круги своя. Только слишком поздно.
Вот что остаётся после этой истории.
Не образ чудовища — а вопрос о системе. О том, что происходит с человеком, когда власть над другими людьми абсолютна, а ответственность за неё равна нулю. Когда можно бить и убивать — и при этом идти на богомолье. Когда церковь берёт пожертвования, суд не слышит жалоб, а соседи смотрят в другую сторону.
Салтычиха — не аномалия. Она — логичный итог.
Итог мира, где одни люди принадлежат другим. Где право называться человеком зависит от того, родился ли ты в нужной семье.
Именно поэтому её история не отпускает — даже спустя два с половиной века. В ней слишком мало исключительного и слишком много узнаваемого.