Август 1704 г. Лондон
Воздух в покоях застыл, пропитанный воском и пудрой. Королева Анна сидела в глубоком кресле у окна, но открытые створки не приносили облегчения — с улицы тянуло жаром раскалённых камней и гулом ликующих толп. Лондон всё ещё праздновал победу при Бленхейме, но здесь триумф казался далёким и чужим.
— Сара, — не открывая глаз, позвала Анна. — Прочти ещё раз то письмо из Йоркшира. Тот юноша… Чолмли. Его слова не выходят из головы.
Сара Мальборо медленно развернула плотный лист. Она не спешила. Её раздражала жара и бесконечная вереница просителей, но больше всего — приторность, сочившаяся из каждой строчки послания.
— Вы слишком добры, — отозвалась Сара, и её голос прозвучал сухо, как шелест бумаги. — Это письмо — не просьба. Это попытка залить нас мёдом, чтобы мы не заметили дна.
— Не ворчи, — Анна слабо улыбнулась. — Читай.
Сара начала читать, чеканя каждое слово, словно пытаясь вытравить из него сладкий привкус:
«…Ваше Величество, земной ангел, чьё милосердие — единственное солнце над Британией! Я, ничтожнейший из Ваших слуг, дерзаю нарушить Ваш покой, ибо совесть моя более не в силах нести груз чужого греха. Тринадцать лет мой дом был окутан ложью, рождённой железной волей покойного родителя. Его жестокое сердце не знало преград; он держал мою ныне покойную мать и несчастную сестру заложницами своей гордыни, заставив мир поверить, что бедняжка Энн почила в колыбели. Мы жили как тени в собственном доме, жертвы его неистового нрава, не смея поднять глаз под гнётом тирании. Но ныне, когда деспот призван к ответу Высшим Судиёй, я молю лишь об одном — позвольте мне явить свету мою сестру. Все эти годы она жила затворницей в дальнем крыле особняка, видя небо лишь через запертые окна. Ваша мудрость, о которой слагают легенды, и Ваша верная соратница, блистательная герцогиня Мальборо, чьим умом восхищается Европа, — лишь вы двое можете вернуть справедливость в Уитби. Молю о милосердии к невинной душе и о подтверждении моих прав на владение землями, дабы я мог стать ей достойным опекуном и распоряжаться доходами порта во благо её спасения и верного служения Вашему Величеству…»
Сара закончила чтение и небрежно бросила лист на стол.
— Вы слышите, Сара? — Анна подалась вперёд, бледное лицо порозовело. — Бедный Хью. Мальчик вырос в страхе перед отцом. Тринадцать лет… Подумать только, пока мы спорили о политике, старый монстр изводил жену и дочь.
— И как удобно этот монстр скончался именно сейчас, когда матери нет в живых и некому подтвердить его слова, — заметила Сара, глядя в окно.
— Перестань! — Анна недовольно поджала губы. — Ты во всём видишь заговор. Посмотри, как он отзывается о тебе. Юноша понимает, кому мы обязаны победой при Бленхейме, и преклоняется перед твоим умом. Разве стал бы лжец так открыто восхищаться твоей прозорливостью?
— Именно поэтому я ему и не верю, — Сара обернулась, и её глаза холодно блеснули. — Он слишком старательно вытирает ноги о память отца и слишком настойчиво просит земли порта, чтобы мы не заметили, как он торопится занять место покойного. Тринадцать лет, Анна. Он утверждает, что сестра «жила в тени». Вы верите, что в Уитби, где сплетни разносятся быстрее ветра, можно тринадцать лет прятать девицу, и никто не задаст вопросов?
— Он пишет, что отец был жестоким тираном, — голос Анны дрогнул. — Ты же знаешь, как это бывает. Страх сковывает языки лучше любых замков. Я хочу помочь. Этот юноша кажется искренним в желании спасти сестру. Подготовь Указ. Пусть Энн Чолмли признают живой. Это мой христианский долг.
Сара Мальборо медленно подошла к креслу королевы. Она видела перед собой женщину, которая всю жизнь страдала от потерь и теперь жаждала спасти хотя бы одну чужую жизнь, чтобы унять собственную боль.
— Ваш христианский долг — опора Англии, — почти нежно произнесла Сара, накрыв ладонью дрожащие пальцы Анны. — И я последняя, кто посмеет встать между Вами и Вашим милосердием. Но Уитби — не просто клочок земли. Это порт. Это уголь для Лондона и верфи, на которых строятся корабли флота.
Анна подняла глаза, полные немой просьбы.
— Вы хотите, чтобы я подписала Указ сейчас? — Сара едва заметно улыбнулась. — Но не будет ли мудрее убедиться, что юный баронет готов к такому бремени? Дайте мне всего несколько дней. Позвольте моим людям проверить доходы порта и узнать, не оставил ли «жестокий отец» долгов, которые лягут на плечи короны.
— Но он так просит... — Анна заколебалась, уверенность таяла под холодным напором подруги. — Он пишет, что время не ждёт.
— Время ждало тринадцать лет, Анна. Несколько дней ничего не изменят для девицы Энн, но спасут Ваше спокойствие. Я лишь хочу знать, что за патокой в письме не прячутся пустые сундуки и иски Казначейства. Вы ведь доверяете мне, миссис Морли?
Королева тяжело вздохнула, устраивая больную ногу на подушках. Она знала этот тон. Сопротивляться Саре было всё равно что пытаться остановить прилив голыми руками.
— Хорошо, Сара. Поступай, как считаешь нужным. Но не затягивай. Я не хочу, чтобы этот мальчик думал, будто его королева глуха к его молитвам.
Сара склонилась в глубоком, безупречном реверансе.
— Я лишь оберегаю Ваше величие, Анна.
Когда герцогиня выпрямилась, нежность из её глаз исчезла. Она бросила короткий, почти отсутствующий взгляд на Анну, которая снова погрузилась в полудрёму, перебирая чётки, и бесшумно вышла.
Тяжёлые створки захлопнулись, отсекая духоту и запах лекарств. В длинном коридоре резиденции было прохладно, и этот холод вернул Саре обычную ледяную собранность. Она не пошла к себе, а остановилась у мраморной колонны, в тени которой застыл капитан её личной охраны.
— Капитан, — голос Сары прозвучал сухо и резко. — Мне нужно всё. Буквально всё, что касается баронета Хью Чолмли из Уитби.
Офицер вытянулся, не смея поднять глаз на женщину, которая в этот момент казалась опаснее самой королевы.
— Архивы Казначейства за последние двадцать лет. Все портовые сборы Уитби. Личные счета покойной матери и записи о долгах отца в Танжере. Поднимите списки прислуги, найдите тех, кто уволен или бесследно исчез из особняка. Мне не нужны общие слова о «чести рода». Мне нужны цифры, даты и имена свидетелей, чьи языки можно развязать золотом или страхом.
Сара на мгновение прикрыла глаза, её тонкие губы сжались в узкую линию.
— Я хочу знать, чем пахнет этот «ангельский» мальчик на самом деле. Грязью, долгами или кровью. У вас сорок восемь часов, чтобы доставить первый доклад.
Она не стала ждать ответа. Шелест тяжёлого шёлкового платья заполнил коридор. В её голове не осталось места для христианского милосердия Анны. Там была только холодная, пустая страница, которую она собиралась заполнить истинной историей рода Чолмли.
Октябрь 1704 г. Уитби, Йоркшир
Мир перед глазами Элеонора поплыл, сузившись до одного грязного пятна — чужака, ворвавшегося в дом. Он валялся у ног Палача, раздавленный, мокрый и жалкий. Под её ладонью плечо Энн превратилось в кусок холодного камня, но она не могла заставить себя отвернуться. Это был неистовый бред. Чудовищный морок, от которого волосы на загривке вставали дыбом.
Дженкерсон стоял не шевелясь, но в следующую секунду резко, одним рывком вздёрнул человека за шиворот. Побелевшие костяшки выдавали, с какой яростью он встряхнул солдата, словно пустой мешок.
— Замолчи! — рявкнул Палач прямо в лицо парню, обдавая его тяжёлым запахом перегара, лука и старой кожи. — Очнись, Томас! Ты ошибся, малый! Слышишь? На войне глаза часто видят то, чего нет. Ты просто чертовски устал!
В тусклом свете профиль Палача казался застывшей маской; серые остекленевшие глаза были полны такого дикого, первобытного страха, что у Элеоноры перехватило дыхание. Он будто не верил сам себе.
— Фил жив! — голос сорвался на хрип. — Он здесь, под этой крышей! Он вернулся к нам!
Чужак — Элеонора лишь по выкрикам Палача поняла, что его зовут Томас — замотал головой так неистово, что, казалось, хрустнули шейные позвонки. Синие от холода губы мелко задрожали, выплёвывая слова вместе с дорожной пылью.
— Нет… нет, сэр… — заикаясь и захлёбываясь хрипом, выдавил он. — Не может… не может этого быть. Я… я держал его. Французский штык проткнул его… прямо под ребро. Я слышал, как сталь скрежещет о кость! Слышал, сэр! Фил затих у меня на руках. Света в глазах… его не было.
Грудь солдата ходила ходуном, со свистом втягивая сырой воздух холла.
— Если бы… если бы была хоть малейшая надежда… хоть один шанс, что он ещё дышит… Разве я приполз бы к вам? Разве я стал бы выть на пороге? Фил мёртв, сэр! Умер! Умер прямо на этих руках…
За спиной Дженкерсона на нижней ступени уже стоял Филипп. Он спустился бесшумно; воздух вокруг словно застыл, став густым и холодным.
— Том… — негромко произнёс он.
Палач вздрогнул, но не обернулся. Он замер, всё так же мёртвой хваткой сжимая плечи солдата. Томас перестал дышать. Лицо на глазах превращалось в маску из серой извести.
— Том… я здесь. — Шаг вперёд, в круг чадящего света. — Я выжил. Видишь? Я вернулся.
Томас издал звук, похожий на хрип утопленника. Он рванулся, вырываясь из рук Палача, и попятился к двери. Глаза едва не вылезли из орбит.
— Нет! — закричал он, спотыкаясь. — Нет! Этого не может быть! Я видел…видел твою смерть! Слышишь?! Ты умер, Фил! Умер!..
Он пятился к выходу, исступлённо мотая головой. Сапоги скользили по мокрому полу. Слова вырывались короткими толчками, сквозь прерывистый всхлип:
— Не подходи… не смей… ты не настоящий! Ты остался в той канаве! Я видел глаза… они были пустыми! Слышишь? Пустыми!
Пятки соскользнули с порога, спина не встретила опоры — позади была лишь ледяная пустота открытого проёма. Секунда оцепенения, и из горла Томаса вырвался дикий, надрывный вопль. Солдат буквально вывалился в ночь через распахнутую настежь створку. Крик ещё мгновение висел в воздухе, а затем захлебнулся в монотонном шуме дождя.
В холле стало неестественно тихо, лишь тяжёлые капли мерно застучали по камню. И тут Энн, застывшая под рукой Элеоноры, мелко и остро хихикнула. Спустя секунду она запрокинула голову к потолку и зашлась нечеловеческим хохотом, будто давясь им.
— О-о-о… — пропела она, и голос показался пугающе низким. — Мне здесь нравится всё больше и больше… Как здесь стало весело! Правда?
Элеонора перевела взгляд на Хью. Тот медленно сползал по стене, судорожно скребя пальцами по холодному камню. Лицо его было белее накрахмаленного платка, губы подёргивались. Он поднял дрожащую руку, указывая на Палача.
— Я требую объяснений! — выдохнул он сорвавшимся на свист шёпотом. — Дженкерсон, что за чертовщина здесь происходит?!
Август 1704 г. Лондон
Двое суток спустя Виндзор всё ещё изнывал от зноя. Сара Мальборо сидела за секретером, приковав взгляд к последней странице отчёта. Наконец она подняла глаза на капитана.
— Вы уверены в этом? — голос прозвучал негромко, но отчётливо. — Ошибки быть не может?
— Никакой ошибки, Ваша Светлость, — офицер едва заметно качнул головой. — Мы подняли архивы Казначейства и бухгалтерские книги Аббатства за последние двадцать лет. Двойные записи в портовых сборах не оставляют сомнений. Мои люди нашли тех немногих из старой прислуги, кто остался в живых и молчал годами. Золото развязало им языки, и тайная могила в лесу, подальше от освящённой земли, лишь подтверждает их слова. Конюх и старая камеристка говорят, что именно там шестнадцать лет назад зарыли истину этого дома. Всё, что писал вам Хью Чолмли — от даты смерти отца до права на имя — лишь большая декорация, выстроенная его матерью. Настоящего там нет ничего.
Сара медленно перевела взгляд на серебряный тубус, в котором лежал не отправленный ещё указ.
— Шестнадцать лет… — повторила она, и губ коснулась ледяная улыбка. — Значит, он не просто лжец. Он — пустое место, решившее, что может торговаться с Короной.
Она коснулась пальцами холодного металла.
— Это меняет всё.
Королева Анна застыла у окна, выпрямившись во весь невысокий, но грузный рост. Удивительно, но изнуряющая боль в суставах отступила, оставив лишь лёгкое нытьё в колене. Это непривычное чувство лёгкости возвращало ясность мысли, которой часто не хватало во время приступов.
— Вы заставили меня ждать два дня, Сара, — Анна обернулась, и в голосе не было привычной усталости. — Два дня я представляла лицо этого юноши из Уитби и его мольбу о спасении сестры. Я велела подготовить Указ. Где он?
Сара Мальборо не спешила с поклоном. Она прошла к столу, положила на него отчёт капитана и накрыла его ладонью, словно пригвоздила к дереву ядовитую змею.
— Я принесла не Указ, Ваше Величество. Я принесла зеркало, в котором ваше «милосердие» выглядит как пособничество государственному преступнику.
Анна вспыхнула, щёки затянуло нездоровым румянцем. Она резко ударила ладонью по бюро.
— Вы забываетесь, герцогиня! Извольте выбирать выражения, когда говорите со своей Королевой! О каком преступлении идёт речь? Мальчик просит опеки над несчастной душой! Он доверился мне, открыл тайну отца, уповая на мой крест!
— Мальчик, Ваше Величество, — Сара выделила это слово ледяным сарказмом, — великий мастер театральных подмостков. Мои люди перевернули Уитби вверх дном. И вот что они нашли под слоем вашей «христианской добродетели». Баронет Чолмли, герой Танжера, не «обрёл покой» месяц назад. Он гниёт в лесной яме уже как шестнадцать лет. Шестнадцать, Анна!
Королева пошатнулась, словно от физического удара.
— Шестнадцать лет… — прошептала она, и голос стал опасно тихим. — Но отчёты… портовые сборы… Мы же получали письма! Чьи это были письма, Сара?
— Письма вдовы, Ваше Величество. Она выстроила декорацию, в которой мертвец «болел» годами, а его обязанности исполняла она, правя Уитби железной рукой. А когда понадобился наследник, чтобы земли не отошли Казначейству за долги мужа, она не нашла ничего лучше, как купить младенца у собственной камеристки. Хью — бастард. В его жилах нет ни капли дворянской крови. Он — пустое место, надевшее чужой титул. Все эти годы они обворовывали казну, прикрываясь именем мертвеца.
Анна закрыла глаза. На лице отразилась такая гамма чувств — от ярости до глубокого унижения, — что Сара на мгновение замолчала.
— Шестнадцать лет… — повторила Анна. — Они смеялись надо мной. В далёком северном захолустье пили и ели за мой счёт, зная, что я верю их басням. Сара, это измена. Немедленно пошлите туда гвардию! Я хочу видеть его голову на Тауэрском холме!
— Чтобы вся Европа увидела, как легко обвести вокруг пальца британскую королеву? — Сара резко сократила дистанцию, подходя к Анне почти вплотную. — Вы хотите, чтобы Людовик в Версале завтракал новостями о том, что бастарды и прачки правят английскими портами от вашего имени? Вы хотите этого позора?
— Я хочу справедливости! — выкрикнула Анна, в глазах блеснули слёзы. — Я хотела быть доброй к нему, Сара! Думала, он как мой бедный Глостер, оставшийся один в этом мире… А он — он просто лжец!
— Миссис Морли, — голос Сары вдруг стал мягким, интимным, как в те годы, когда они были просто подругами, делившими одну постель и все тайны мира. Она коснулась локтя королевы. — Послушайте свою Фримен. Мы не можем позволить себе громкий суд. Нам нужна тишина. Уитби — ворота для угля и флота. Нам нужен порядок, но без огласки.
Анна дёрнула плечом, сбрасывая руку Сары.
— И что же? Оставить вора в особняке? Позволить ему и дальше опекать… — она осеклась. — Кстати, что с девицей? С Энн?
— Энн Чолмли действительно жива, — Сара хищно прищурилась. — Она единственная законная наследница. Но здесь Хью не соврал — она безумна. Не той кроткой печалью, о которой он пел. Она дика, опасна, и её разум — выжженная пустошь. Хью прятал её, потому что это безумие — единственный живой свидетель подлога.
Бедная… бедная девочка, — Анна горько усмехнулась. — Каков же план, Сара? Ты ведь уже всё решила? Твой взгляд всегда становится таким, когда ты собираешься переставить фигуры на доске.
— Вы слишком хорошо меня знаете, миссис Морли, — Сара едва заметно наклонила голову, и на её губах промелькнула тень торжествующей улыбки. — Мы выдадим Энн Чолмли замуж. Её муж станет законным баронетом и распорядителем Уитби. Хью потеряет всё, кроме жизни — он будет служить им как раб, зная, что одно моё слово отправит его на виселицу.
— Кто? — Анна выпрямилась, в голосе снова обрёл силу королевский металл. — Кто из лордов согласится лечь в постель с безумицей, чей род опозорен изменой?
— Нам не нужен лорд, Анна. Нам нужен пёс. Верный, злой и обязанный нам всем. Филипп Дженкерсон. Сын вашего Палача.
Анна замерла. Тишина в комнате стала такой густой, что было слышно жужжание мухи на стекле.
— Сын… Палача? — переспросила она медленно, словно не веря ушам. — Сара, ты в своём уме?! Отдать дочь баронета… пусть и безумную… человеку, чьи руки по локоть в крови из-за ремесла отца? Ты хочешь смешать герб Чолмли с грязью эшафота? Это не просто мезальянс, это… кощунство! Я не подпишу это! Никогда!
— Тогда готовьтесь к суду и к тому, что через неделю каждый лакей в Лондоне будет знать, как вас одурачил бастард! — Сара почти кричала, наступая на королеву. — Филипп — герой! Он выжил под Шелленбергом! Он офицер, а не мясник! Он будет обязан вам титулом, землями и жизнью! Вы получите самого преданного слугу на Севере, который будет держать Уитби в кулаке!
— Это жестоко, Сара! — Анна тоже повысила голос, лицо покраснело. — Ты думаешь только о портах и налогах! А ты подумала о мальчике? О Филиппе? Он прошёл через ад войны, видел смерть товарищей, вернулся домой… и какую награду ты ему готовишь? Жизнь с сумасшедшей в проклятом доме? Ты хочешь приковать его к безумию до конца дней! Это не милость, это другая казнь!
— Ему не привыкать к казням, он сын своего отца! — отрезала Сара.
Они стояли друг против друга, тяжело дыша. Анна смотрела на Сару с такой горечью, словно видела её впервые. В этом споре было всё: и старая любовь, позволявшая Саре быть столь дерзкой, и груз короны, давивший на Анну.
— Ты всегда была такой, — прошептала Анна. — Расчётливой… холодной. Ты не видишь людей, ты видишь только клетки на шахматной доске.
— Я забочусь о Вашем имени, Анна! — Сара смягчила тон, переходя на вкрадчивый шёпот. — Я вижу величие Англии. Филипп справится. Он солдат. Он примет этот приказ как последнее сражение и выиграет его для вас. Посмотрите на это с другой стороны: вы спасаете Энн от Хью и даёте Филиппу шанс смыть с фамилии пятно эшафота. Разве это не милосердие?
Анна долго молчала, глядя на руки. Боль в ноге начала возвращаться, тупым толчком напоминая о реальности. Она медленно перевела взгляд на серебряный тубус.
— Бедный, бедный Филипп… — голос её сорвался. — Хорошо, Сара. Поступай как знаешь. Моя подпись будет на этом… приказе. Но знай: если этот мальчик сойдёт с ума в том доме рядом с безумной женой, этот грех будет на твоей совести. Не на моей.
Сара Мальборо медленно склонилась в глубоком, торжествующем реверансе.
— Я с радостью приму эту ношу, Ваше Величество. Посланник выедет на рассвете.
Октябрь 1704 г. Уитби, Йоркшир
Ненастье над Уитби окончательно превратилось в ледяную взвесь, которая не стекала, а липла к лицу, забиваясь в поры вместе с запахом гнилых водорослей. Итан возился у дальних ворот, пытаясь загнать капризный засов в пазы, когда со стороны особняка донёсся крик — короткий, надрывный, захлебнувшийся в первом же порыве ветра. Через мгновение на дорожку вылетел человек. Он не бежал, а буквально проламывал собой темноту, шатаясь и хватая ртом воздух, словно по пятам гналась сама смерть.
Томас не заметил преграды и со всего размаха впечатался в Итана, едва не сбив его с ног. Конюх стальной хваткой перехватил его под локти, удерживая на осклизлых камнях.
— Эй! Полегче, парень! Куда тебя несёт в такую темень? — Итан перехватил солдата за плечи, чувствуя крупную, судорожную дрожь, пробивающую даже плотное сукно мундира. — Дыши. Ну? Слышишь? Это просто дождь. Ты чьих будешь? Из городских?
Томас Барлоу замер и лишь невнятно мотнул головой, судорожно втягивая холодный воздух. Тот обжигал лёгкие, не давая вытолкнуть ни слова. Он не узнавал этого высокого парня — видел мельком во дворе, знал, что тот из конюшни, но даже имени никогда не слышал. Но сейчас, под этим проклятым небом, хватка незнакомца и ровный, почти равнодушный голос подействовали лучше любой молитвы.
— Пойдём-ка, — негромко произнёс Итан, снимая тяжёлый, пахнущий дёгтем плащ и накидывая на плечи Томаса. — Тебе согреться надо, а то до дома не дотянешь.
Томас не сопротивлялся. Он побрёл за конюхом, спотыкаясь и кутаясь в грубую ткань. Итан не спрашивал, какой дьявол выгнал взрослого мужчину из тёплого дома, и не лез с утешениями. Он вёл его вниз, к гавани, придерживая на крутых поворотах, где камни уходили из-под ног.
В «Сломанном якоре» стояло тепло, было накурено и привычно шумно. Итан усадил Томаса в самый дальний, поближе к камину, в густую тень у самого очага, и вскоре поставил перед ним две тяжёлые оловянные кружки эля.
— Пей, — коротко бросил он, садясь напротив и подпирая голову рукой. — Это кровь разожжёт. Ты сам-то из местных? Фамилия как?
— Барлоу я... Томас, — солдат вытер губы рукавом, приходя в себя от первого долгого глотка. Тепло медленно возвращалось в пальцы, унимая мелкую дрожь.
— Барлоу? — Итан прищурился на огонёк свечи, и в глазах отразились крошечные искры. — Не твой ли отец плотник, что чинил ворота в прошлом месяце? Тот самый мастер, что припадает на левую ногу?
— Мой... — Томас кивнул, и на измученном лице впервые проступило что-то живое. — Только сегодня вернулся. С войны... — Томас с силой грохнул кружкой по столу, так что эль выплеснулся на рукав. — Думал, отцу в глаза не смогу смотреть... Он ведь обещал Дженкерсону, что я пригляжу за его сыном. Мы всегда рядом были, понимаешь?! Парень, я же видел... видел, как он упал! Видел, как жизнь из него ушла! А сейчас он там... ТАМ!!! — голос сорвался на крик, привлекая взгляды редких посетителей. — И смотрит... смотрит так, будто я пустое место. Будто я — пыль под ногами!
Томас снова замахнулся кружкой, готовый швырнуть её в стену, но Итан резким, властным движением накрыл его кулак своей ладонью, припечатывая к столу. На лице конюха не отразилось ни тени улыбки, лишь спокойная, почти тяжёлая сосредоточенность.
— Тише ты, успокойся, Том, — Голос Итана прозвучал ровно, заставив солдата осечься. — Бывает, человек возвращается, а душа где-то в пути задержалась. Жизнь — она ведь как река. Пока течёт по равнине — тихая, а как в пороги упрётся — пенится и ревёт. Главное — дождаться, когда снова ровная вода пойдёт. Разве нет?
Томас замер, так и не разжав пальцев. В голове мучительно щёлкнуло. Он уже слышал это раньше. Те же странные паузы, тот же неторопливый ритм, будто человек не выбирает слова, а они сами в памяти уложены в определённом порядке. Сказано было точно так же, слово в слово.
— Откуда ты... — Томас осел на скамье, пристально глядя на конюха сквозь табачный дым. — Ты откуда такие слова берёшь, малый? Тебе ведь и двадцати нет.
Итан лишь пожал плечами, сохраняя пугающее спокойствие, и медленно убрал руку.
— Пей, Томас, не бери в голову чужие бредни. Тебе выспаться надо.
Они просидели ещё час. Итан неспешно рассказывал про лошадей, про то, как пахнет ветер перед бурей, и Томасу внезапно стало легко, словно тяжёлый камень, давивший на грудь, наконец треснул. Незнакомый парень не требовал отчётов, не сочувствовал напоказ — он просто был рядом.
Когда они вышли на улицу, дождь почти прекратился, оставив густой туман. Итан довёл солдата до самого дома — небольшого крепкого строения, где в окнах мастерской ещё теплился тусклый свет свечи.
— Ну, бывай, Томас Барлоу. В конюшне всегда спокойнее, чем в порту. Приходи, если прижмёт.
Томас ещё какое-то время стоял у двери, чувствуя, как хмель приятно и тяжело туманит мысли. Он смотрел вслед уходящему человеку, чья фигура медленно растворялась в белой мути. С каждым его шагом тревога внутри нарастала, становясь почти осязаемой. Томас пытался вспомнить лицо парня, скупые жесты — и понимал, что тот двигался подозрительно, пугающе знакомо. Тот же прищур, когда смотрит на огонь. Тот же наклон головы. Та же манера поправлять плащ резким движением плеча.
«Да ну, бред какой-то», — подумал он, тряхнув головой у самого порога. — «Перебрал сегодня... Видать, совсем рассудком тронулся на этой войне, если в каждом встречном мальчишке манеры друга вижу. Словно... словно весь вечер с Филом просидел».
Солдат ещё раз оглянулся на пустую безмолвную улицу и потянул дверную ручку, за которой его ждал отец и запах свежей стружки.
Ада Феррон
#исторический_роман #триллер #18_век #семейные_тайны #готика