— Ты хоть понимаешь, что ты делаешь? — голос Ольги звучал не громко, но так, будто она только что разбила фамильный сервиз, а не просто поставила чашку на стол. Фарфор звякнул о блюдце, и этот звук повис в воздухе, как приговор.
Дмитрий стоял у окна, спиной к ней, и смотрел на двор, где осенний ветер гонял мокрую листву по асфальту. Плечи у него были сутулые, будто он нес на них невидимый мешок с цементом.
— Я понимаю, что у неё нет выхода, Оль. Ну совсем нет. Ты же знаешь, как бывает.
— Я знаю, как бывает, когда взрослые люди договариваются. А ты мне ставишь перед фактом. «Ирина приедет». Не «Ирина спросила», не «Мы обсудили». Она приедет. С тремя детьми. В мою квартиру. В квартиру, которую мне оставила бабушка, между прочим.
— Ну какая твоя, какая моя? Мы же семья. — Дмитрий наконец повернулся. Лицо у него было усталое, с той самой мольбой в глазах, которую Ольга научилась распознавать за десять лет совместной жизни. Это была мольба человека, который хочет быть хорошим для всех сразу, даже ценой собственного комфорта, а главное — комфорта жены.
— Семья, Дима. Семья — это мы с тобой. Ирина — это твоя родня. По крови. Но не по быту. Ты помнишь, сколько мы делали этот ремонт? Ты помнишь, как мы выбирали обои в гостиной? Ты помнишь, как я три месяца искала тот самый стол для бабушкиной комнаты?
— Помню, конечно. Но ситуация экстренная. Съёмное жильё подорожало вдвое. Её бывший… ну, ты знаешь. Он алименты не платит уже полгода. Она просто не тянет.
Ольга подошла к окну, встала рядом, но не касаясь его. Между ними было сантиметров тридцать воздуха, которые казались пропастью.
— Экстренная ситуация у меня была, когда у меня сорвался проект в прошлом месяце. Я не звонила твоей матери и не просилась пожить у неё на кухне. Я решила свои проблемы. Ирина тоже взрослая женщина. Ей не двадцать лет.
— У неё дети, Оль. Трое. Ты представляешь, каково матери одной с тремя детьми в съёмной однушке, где хозяин требует выселиться через неделю?
— Я представляю каково мне жить в своей квартире, зная, что сейчас придут чужие люди и начнут менять мой уклад. Ты знаешь, что она в прошлый раз увезла мой хороший фен? Тот, который мне папа дарил на юбилей фирмы.
— Фен? Ты серьёзно сейчас из-за фена? — Дмитрий всплеснул руками, и в этом жесте было столько искреннего недоумения, что Ольге стало смешно. Горько, сухо, но смешно.
— Не из-за фена, Дим. Из-за того, что для неё мои вещи — это общепит. Можно взять, попользоваться, забыть вернуть. Для неё нет понятия «чужое». Есть понятие «дадут или нет». А ты ей позволяешь. Ты всегда позволяешь. Потому что тебе легче согласиться, чем сказать «нет».
— Я не хочу, чтобы моя сестра оказалась на улице. Ты бы на моем месте поступила иначе?
— На твоем месте я бы сняла ей квартиру. На свои деньги. Если уж так печёшься. Но не втягивала бы меня в этот цирк.
— У нас нет лишних денег, ты же знаешь. Кредит за машину ещё висит.
— Зато есть лишняя комната. Бабушкина. Где я работаю. Где у меня чертежи, где у меня тишина. Ты хочешь, чтобы там бегали три человека? Там же паркет, Дима. Циклёванный. ручной работы.
— Постелим ковры. Дети аккуратные.
— Дети — это стихия. Это ураган в кроссовках. — Ольга вздохнула и отошла от окна. — Ладно. Пусть будет так. Но сразу оговорим условия. Два месяца. Не больше. Они не трогают мои вещи. Они не ходят в мою комнату без спроса. Они не включают телевизор после десяти. И ты, лично ты, отвечаешь за их поведение. Если разобьют вазу — покупаешь такую же. Если испортят обои — клеишь новые.
Дмитрий оживился, лицо его просветлело, будто ему разрешили выйти из класса на перемену.
— Конечно, Оль! Я всё улажу. Я с ними поговорю. Они у меня понимающие. Ира тоже. Она же благодарная будет.
— Не нужна мне её благодарность. Мне нужен покой. И чтобы через два месяца здесь пахло так, как пахло до их приезда. А не жареной картошкой и детской присыпкой.
— Договорились. — Дмитрий шагнул к ней, хотел обнять, но Ольга чуть отстранилась.
— Не рано ли празднуем? Они ещё не здесь.
— Она сказала, что такси уже заказала. Будут через час.
Ольга закрыла глаза. Внутри что-то ёкнуло, тяжело и глухо, как упавшая книга.
— Через час? Дима, ты невыносим.
— Ну прости. Так вышло.
— Всё всегда так выходит. Иди встречай. Я пойду, спрячу хотя бы косметику. А то знаю я их « аккуратных».
Звонок в дверь прозвучал как выстрел на старте марафона, который Ольга не планировала бежать. Дмитрий метнулся в прихожую, распихивая по пути тапки. Ольга осталась на кухне, слушая звуки вторжения.
Голос Ирины был громким, звонким, заполняющим собой всё пространство, даже коридор.
— Ну вот мы и прибыли! Ой, Димочка, не помогай, я сама. Тяжело, но я сильная. Тимоша, возьми пакет с игрушками. Поля, не отставай. Артём, где ты?
— Я тут! — раздался голос откуда-то из глубины прихожей, сопровождаемый звуком падающего чего-то тяжелого.
— Это что упало? — голос Дмитрия стал напряженным.
— Да ерунда, просто лего рассыпалось. Мы потом соберем. Оль, привет! — Ирина возникла на пороге кухни, румяная, в пуховике, который занимал половину проема. За ней маячили три головы разного размера. — Ой, у тебя тут как всегда уютно. Цветы какие живые! Это фикус?
— Это каучуковое дерево, Ира. И оно не любит, когда его трогают грязными руками.
— Да мы аккуратно. Дети, снимайте обувь. Где у вас сменка?
— В шкафу. Но там места мало. Придется ваши куртки пока в коридоре оставить.
— Ничего, мы компактно. — Ирина уже стягивала сапоги, обнажая яркие носки с оленями. — Ой, а пол с подогревом? Как здорово! Дети, слышали? Можно босиком бегать.
— Ура! — хором закричали дети и ринулись вглубь квартиры, игнорируя просьбы снять обувь окончательно.
Ольга смотрела на эту картину и чувствовала, как внутри нарастает холодное спокойствие. Это было хуже злости. Злость — это энергия, действие. А это было ощущение, что тебя медленно закапывают заживо, причем лопатами, которые ты сама же и купила.
— Ира, — сказала Ольга ровно. — Мы с Димой обсудили условия. Я их ему продиктовала. Ты их слышала?
— Да-да, Дима всё рассказал. Не волнуйся, мы не будем мешать. Нам только переночевать и немного обосноваться. Я же понимаю, ты работаешь дома.
— Работаю. И мне нужна тишина.
— Конечно, конечно. Дети, вы слышали? Тётя Оля работает. Тихо играем.
«Тихо играем» длилось ровно пять минут. Потом раздался звон разбиваемого стекла из гостиной. Ольга не двинулась с места. Дмитрий побежал туда, слышно было его возглас: «Осторожнее!».
Ирина вздохнула, достала из сумки пакет с чем-то вкусным и положила на стол.
— Вот, гостинчик. Ватрушки с творогом. Сама пекла утром, ещё тёплые.
Ольга посмотрела на пакет. Запах ванили и теста ударил в нос, перебивая привычный запах кофе и старых книг.
— Спасибо. Но я не ем сладкое перед ужином.
— Как хочешь. Дети съедят. — Ирина села на стул, который Ольга обычно не использовала, потому что у него скрипела ножка. — Слушай, Оль, а можно нам в ванной полотенца ваши поюзать? Я свои в дорогу не взяла, думала, тут постираю.
— Полотенца в шкафу под раковиной. Возьмите белые, они для гостей. Цветные — наши личные.
— А какая разница? Ткань же одинаковая.
— Разница в гигиене, Ира.
— Ой, ну ты даешь. Мы же свои. Микробов у нас нет. — Ирина рассмеялась, но в смехе этом была сталь. Она не привыкла, чтобы ей отказывали. В её мире все были должны помогать, делиться, подвигаться.
— Для меня есть. — Ольга взяла чашку и вышла из кухни. — Приятного аппетита.
В гостиной уже шел мультик. Громко. Дети лежали на полу, вокруг них было рассыпано лего, какие-то машинки и обертки от конфет. Дмитрий сидел на диване и собирал конструктор, пытаясь сделать вид, что контролирует ситуацию.
— Пап, а можно мы пиццу закажем? — спросил старший, Тимофей.
— Можно, конечно. — Дмитрий посмотрел на Ольгу, которая прошла мимо к себе в кабинет. — Только потом уберете.
— Уберем! — пообещал ребенок, даже не глядя на отца.
Ольга закрыла дверь кабинета. Щелкнула замком. Это было мелкое, подлое действие, но оно принесло секундное облегчение. Она села за стол, включила компьютер, но смотреть в экран не могла. Слух ловил каждый шорох за дверью. Смех Ирины. Топот ног. Голос Дмитрия, который стал мягче, заискивающе.
«Он рад, — подумала Ольга. — Ему нравится, что в доме шумно. Что есть жизнь. А мне нравится, что в доме порядок. Кто из нас эгоист?»
Она потерла виски. Голова начинала болеть. Это была не мигрень, это была реакция на вторжение. Как аллергия на чужую пыльцу.
Три дня спустя квартира превратилась в филиал детского сада с элементами общежития. В ванной исчезло мыло. В холодильнике закончился сыр, который Ольга покупала специально для салатов. На её любимом кресле в гостиной лежала гора детской одежды, пахнущей потом и сладкой ватой.
Ольга сидела на кухне, пыталась выпить чай, но Ирина снова возникла как черт из табакерки.
— Оль, слушай, а у тебя стиралка не сломана? Я поставила режим, а она не крутит.
— Она исправна. Ты сколько вещей туда запихнула?
— Ну, немного. Детские комбинезоны, мои джинсы, пледы…
— Ира, там максимальная загрузка пять килограмм. Ты туда килограмм десять засунула. Она встала в аварийный режим.
— Ой, ну я не знала. Ты бы предупредила.
— Я предупреждала, что техникой пользоваться аккуратно.
— Да ладно тебе, не ломайся. Мы же люди. — Ирина наклонилась, заглянула в холодильник. — Ой, а молоко скисло. Я думала, оно свежее. Вылила.
Ольга медленно поставила чашку.
— Это было молоко для кофе. Сегодняшнее.
— Ну извини. Я детям кашу варила. Купим новое.
— Когда?
— Ну, когда Дима зарплату получит. Или я сейчас схожу, если деньги дашь.
— Деньги я давала Дмитрию на продукты в начале недели. Конверт на полке.
— А, ну Дима сказал, что там мало было. Он себе что-то взял. Я не в курсе.
Ольга поняла, что разговор идет по кругу. Ирина мастерски уходила от ответственности, перекладывая её на мужчин или на обстоятельства. Она была как вода — принимала форму сосуда, но размывала берега.
— Ира, давай честно. — Ольга повернулась к ней всем корпусом. — Ты планируешь уезжать? Прошло три дня. Осталось пятьдесят семь дней до конца срока. Но я уже не уверена, что вы уедете через два месяца.
Ирина выпрямилась, вытерла руки о полотенце, которое висело на ручке духовки — чужое полотенце.
— Ты чего такая нервная? Мы же не мешаем. Дети тихие. Дима доволен.
— Дима доволен, потому что он не убирает. Я убираю. Я готовлю. Я терплю.
— Ну так не готовь. Мы сами. Вот сегодня я суп варила. Свекольник. Тебе налить?
— Нет. — Ольга поморщилась. Запах вареной свеклы уже пропитал шторы. — Ира, дело не в супе. Дело в том, что вы растеклись по всей квартире. Мои вещи перемещены. В кабинете на столе лежат фломастеры. В спальне на кровати сидел Артём и ел печенье.
— Ну он же маленький! Он не понял.
— Он не маленький, ему семь лет. Он понял, что можно. Потому что мама разрешила. А папа не запретил.
— Ты на меня кричишь? — голос Ирины стал ниже, опаснее. — Я к тебе с добром, с детьми, а ты как собака на сене. Своей комнаты жалко?
— Моей жизни жалко.
— Да ладно тебе драму разводить. Подумаешь, пожили немного. Мы же семья.
— Вот именно это слово ты используешь, чтобы оправдать любое свинство. «Семья». Семья не должна чувствовать себя в гостях как в осаде.
Ирина фыркнула, взяла со стола яблоко, откусила кусок и хрустнула им демонстративно.
— Ладно, Оль. Не хочешь как хочешь. Дима сказал, что ты сложная. Я не верила. А теперь вижу. Ледяная королева.
— Лучше ледяная, чем теплая компания, от которой потом плесень растет.
Ирина ничего не ответила, только тяжело вздохнула, будто Ольга её смертельно обидела, и вышла из кухни, шаркая тапками. Ольга слышала, как она прошла в гостиную и сказала громко, чтобы все слышали:
— Ну что, дети, похоже, нам тут не очень рады. Может, правда не стоило ехать.
Дмитрий что-то пробурчал в ответ. Ольга закрыла глаза. Она знала этот прием. Давление на жалость через детей. Классика.
Вечером Дмитрий зашел к ней в кабинет. Он стоял в дверях, мял в руках какую-то бумажку — чек из магазина, наверное.
— Оль, ну чего вы не поладили?
— Мы не не поладили. Мы столкнулись лбами. Она едет по своим правилам, я живу по своим. Совместить нельзя.
— Она обиделась. Говорит, ты её выгоняешь.
— Я не выгоняю. Я напоминаю о сроках. И о правилах.
— Ты могла бы быть мягче. Она же одна. Ей трудно.
— Дима, посмотри на меня. — Ольга встала и подошла к нему вплотную. — Мне тоже трудно. Я прихожу домой и не могу расслабиться. Я хожу на цыпочках. Я прячу свои вещи. Я не могу принять ванну, потому что там плавают игрушки. Я не могу работать, потому что за стеной орет мультик. Кто обо мне подумал?
— Я подумаю.
— Поздно. Ты уже подумал, когда сказал ей «приезжай». Ты выбрал её комфорт вместо моего.
— Я не выбирал! Я хотел помочь.
— Помочь можно по-разному. Можно денег дать. Можно машину одолжить. Можно к себе позвать. Но не в мой дом. Не в мое пространство. Ты нарушил договор. Мы договаривались, что решения о жилье принимаем вместе.
— Ну прости. Я растерялся. Она плакала.
— Всегда найдется кто-то, кто плачет. И всегда найдется кто-то, кто будет вытирать слезы ценой нервов другого человека. Обычно это я.
Дмитрий опустил голову.
— Что ты хочешь?
— Я хочу, чтобы они уехали. Сегодня.
— Сегодня? Оль, ну куда они ночью поедут?
— В гостиницу. Ты оплатишь. Или к твоей матери. Или куда угодно. Но не сюда.
— Это жестоко.
— Жестоко — это ломать жизнь человеку, который ничего плохого тебе не сделал. Я ничего плохого Ирине не сделала. Я просто хочу жить в своей квартире.
— Она моя сестра.
— А я твоя жена. Кто важнее?
Дмитрий молчал. Это молчание длилось вечность. В коридоре кто-то уронил игрушку, раздался плач младшего. Дмитрий дернулся, инстинкт отца сработал быстрее мужа.
— Я пойду, там дети…
— Иди, — тихо сказала Ольга. — Иди к ним. А я пойду к себе. Только уже не сюда.
Она прошла в спальню, достала из шкафа большую спортивную сумку. Начала кидать туда вещи механически, не глядя. Свитера, джинсы, косметичка. Руки дрожали, но не от страха, а от адреналина. Она знала, что делает. Это был разрыв. Не обязательно окончательный, но разрыв инерции.
Дмитрий заглянул в спальню через десять минут.
— Ты куда?
— Ухожу.
— Куда?
— Неважно.
— Оль, не глупи. Ночь на дворе.
— Именно поэтому я ухожу сейчас. Чтобы не видеть утра. Чтобы не слышать, как они завтракают на моей кухне.
— Ты вернешься?
— Не знаю. Зависит от того, что будет здесь, когда я решу проверить.
— Ира сказала, что они через неделю съедут.
— Она говорила это три дня назад. Потом сказала, что через две. Потом, что пока школу не найдут. Это бесконечно.
— Я её проконтролирую.
— Ты не контролировал меня. Почему я должна верить, что ты контролируешь её?
Дмитрий подошел, попытался взять её за руку. Ольга выдернула руку.
— Не трогай. Мне сейчас физически неприятно.
— Прости.
— Слова «прости» уже не работают. Они как мелочь в автомате, который не принимает их. Нужны действия.
— Какие?
— Их здесь не должно быть. Завтра утром.
— Я попробую.
— Не попробуй. Сделай.
Ольга застегнула сумку. Надела куртку. В прихожей было тихо. Ирина, наверное, уже спала, устав от борьбы за территорию. Ольга вышла в подъезд. Воздух там был холодный, пахнул подъездной пылью и чужими обедами. Она вдохнула полной грудью. Свобода пахла иначе.
Квартира Светки в Бутове встретила её запахом лаванды и тишиной. Светка, подруга ещё со студенческих лет, не задавала лишних вопросов. Просто кивнула, приняла сумку и налила вина.
— Будешь говорить или молчать?
— Пока молчать.
— Ок. Тогда молчим. Вот пицца, вот вино, вот плед. Телевизор включай, если хочешь шума. Я в спальне.
Ольга сидела на кухне до трех ночи. Пила вино, смотрела на темное окно. В голове крутились обрывки фраз. «Мы же семья». «Ты сложная». «Фен». Смешно. Вся жизнь рассыпалась из-за фена и вторжения. Нет, не из-за фена. Из-за того, что Дмитрий поставил её интересы ниже интересов своей кровинушки. Он не смог защитить её периметр.
Утром телефон завибрировал. Дмитрий. Она не взяла. Потом сообщение: «Ира уехала».
Ольга прочитала и не поверила. Прошло двенадцать часов. Они собрались и уехали за ночь? С тремя детьми? С вещами?
Второе сообщение: «Оль, позвони. Пожалуйста».
Она выключила телефон. Ей нужно было время. Не день, не два. Неделя. Чтобы понять, хочет ли она возвращаться в ту систему координат, где её мнение — это рекомендация, а не закон.
Дни потекли одинаково. Работа, прогулки, разговоры со Светкой. Светка была категорична:
— Он слабый, Оля. Не злой, не подлый. Слабый. А с слабыми жить трудно. Они всегда найдут кого-то, кого нужно спасти, и положат тебя на алтарь этого спасения.
— Он хороший человек.
— Хорошие люди тоже бывают тиранами. Пассивными тиранами. Они давят молчанием и чувством вины.
— Я знаю.
— И что будешь делать?
— Не знаю. Скучаю по своему столу. По своему кофе. По тишине.
— Вернешься — они вернутся.
— Нет. Если вернусь, то только если он докажет, что это его территория тоже, и он готов её охранять.
Через неделю Ольга решила съездить домой. Просто проверить. Почту забрать, вещи кое-какие. Ключ у неё был. Она поднялась на этаж, прислушалась. Тишина. Ни детского смеха, ни телевизора.
Открыла дверь. В прихоже пахло свежестью. Чужие вещи исчезли. Куртки, сапоги, сумки — всё ушло. В ванной висели только её полотенца. На кухне на столе лежал конверт.
Внутри была записка от Дмитрия и ключи от квартиры.
«Ольга. Я всё понял. Ира уехала к матери в область. Она нашла там работу и жильё. Прости меня. Я не имел права распоряжаться твоим пространством. Эта квартира — твоя. Я оформлю дарственную. Я не хочу быть тем, кто отнимает у тебя дом. Я уехал к родителям пока. Подумай. Если захочешь — я приеду. Если нет — я пойму. Д.»
Ольга села на стул. Тот самый, с выщербленной ножкой. В квартире было тихо. Настоящая тишина. Не та, которая перед грозой, а та, которая после уборки.
Она прошла в кабинет. На столе лежал её чертеж, накрытый листом бумаги, чтобы не запылился. Кто-то аккуратно убрал фломастеры в стакан. Кто-то протер пыль.
Ольга провела рукой по столешнице. Чисто.
В голове не было радости. Не было и облегчения. Было ощущение пустоты, которую нужно чем-то заполнить. Дмитрий совершил поступок. Не просто убрал сестру, а отступил сам. Отдал ей ключи. Признал её право.
Телефон в руке завибрировал. Сообщение от Дмитрия: «Я не жду ответа сразу. Просто знай, что я тебя люблю. И я был дураком».
Ольга посмотрела на сообщение. Потом на окно. Там снова начинался дождь. Осень не кончалась.
Она набрала номер Светки.
— Алло?
— Свет, я дома.
— И как?
— Чисто. Пусто. Он ушел.
— И что ты чувствуешь?
— Страх.
— Чего?
— Что я привыкну быть одна. И что он больше не придет.
— А ты хочешь, чтобы пришел?
— Не знаю. Хочу, чтобы пришел другим.
— Они не меняются, Оль.
— Меняются. Когда теряют всё.
Ольга положила телефон. Подошла к окну. Внизу, у подъезда, стояла машина Дмитрия. Он не уехал к родителям. Он сидел в машине и смотрел на её окна. Ждал.
Ольга стояла и смотрела на него. Она могла не выйти. Могла позвонить и сказать, чтобы уезжал. Могла спуститься и простить.
Внутри шла борьба. Не между любовью и обидой. А между желанием быть правой и желанием быть счастливой. Быть правой — это остаться одной в чистой квартире. Быть счастливой — это рискнуть снова доверить ключи человеку, который однажды уже открыл дверь чужим.
Она вздохнула. Налила себе воды из фильтра. Выпила. Вода была холодная, вкусная.
Потом она взяла ключи, вышла из квартиры, закрыла дверь на два оборота. Спустилась вниз.
Дмитрий увидел её, вышел из машины. Столбились у капота. Дождь моросил, нехотя.
— Ты не уехал, — сказала Ольга.
— Не смог.
— Почему?
— Потому что это мой дом тоже. Даже если я тут только гость.
— Ты нарушил правила.
— Я знаю.
— Исправить сложно.
— Я готов.
Ольга посмотрела на него. Он выглядел хуже, чем неделю назад. Постарел. Но глаза были честные.
— Дима, — сказала она тихо. — Я не прощу тебя просто так. Это не кино.
— Я не прошу прощения. Я прошу шанса.
— Шанс будет. Но условия новые.
— Какие?
— Никаких родственников без моего письменного согласия. Никаких «временных» переездов. Если кто-то приходит — он идет в гостиницу. За твой счет.
— Согласен.
— И ещё. Ты идешь к психологу.
— Зачем?
— Чтобы научиться говорить «нет». Мне нужен муж, а не спасатель кругосветных путешественников.
Дмитрий кивнул.
— Я уже записался. На завтра.
Ольга усмехнулась.
— Ну вот. Уже начали действовать. Ладно. Пойдем домой.
— Домой? — он не поверил.
— Да. Но ты спишь на диване. Пока.
— Сколько?
— Пока не заслужишь кровать.
Дмитрий улыбнулся. Впервые за эти дни искренне.
— Сколько угодно.
Они пошли к подъезду. Ольга шла впереди, Дмитрий сзади, нес её сумку, которую она так и не забрала у Светки, потому что Светка привезла её утром, узнав про записку.
В лифте было тесно. Они не касались друг друга. Но плечом к плечу.
— Знаешь, — сказал Дмитрий, когда двери открылись на их этаже. — Ира звонила. Сказала, что спасибо за помощь, но больше не будет напрягать.
— Поверила?
— Нет. Но теперь у меня есть аргумент.
— Какой?
— Что у меня жена с характером.
Ольга открыла дверь. Квартира встретила их тишиной и запахом кофе, который она варила перед уходом.
— Чай или кофе? — спросила она, снимая куртку.
— Кофе. Черный. Без сахара.
— Как я люблю.
— Как мы любим.
Ольга посмотрела на него.
— Не забегай вперед. «Мы» — это слово, которое нужно заслужить.
— Я буду зарабатывать. Ежедневно.
Она прошла на кухню. Включила кофемашину. Шум мотора заполнил пространство, вытесняя остатки напряжения.
За окном дождь усилился. Но внутри было тепло. Не то тепло, которое греет, когда тебя жалеют. А то, которое греет, когда ты сам решил, как будет жить твой мир.
Ольга поставила две чашки на стол.
— Садись. Расскажи, как ты её убедил уехать. Без прикрас.
Дмитрий сел. Выпрямил спину.
— Я сказал ей, что если она не уедет завтра, я перестану быть её братом. Навсегда.
Ольга подняла бровь.
— И это сработало?
— Она заплакала. Сказала, что я черствый.
— А ты?
— А я сказал, что лучше черствый, чем предатель.
Ольга кивнула. Взяла чашку.
— Неплохо. Для начала.
Они пили кофе. Молча. Но это молчание было другим. Не напряженным, а наполненным. Впереди было много разговоров. Много обид, которые нужно было проговорить. Много доверия, которое нужно было склеить заново, как разбитую вазу. Клей будет виден, швы будут заметны. Но ваза будет целой. И в неё можно будет наливать воду. И ставить цветы.
Ольга посмотрела на Дмитрия.
— Завтра приезжает мастер. Паркет в гостиной царапнули.
— Я вызову.
— Нет, я вызову. Ты оплатишь.
— Договорились.
— И фен.
— Куплю новый. Такой же.
— Не такой же. Лучше.
— Самый лучший.
Ольга усмехнулась.
— Ладно. Иди, принимай душ. От тебя пахнет улицей.
— Есть, товарищ командир.
Дмитрий встал, пошел в ванную. Ольга осталась на кухне. Она провела пальцем по столешнице. Пыли не было.
— Ну здравствуй, — сказала она вслух, сама себе. — Новая жизнь. Старая квартира.
За стеной зашумела вода. Жизнь входила в привычное русло. Не идеальное, не гладкое. Но своё. Настоящее.
Ольга допила кофе, поставила чашку в раковину. Не сразу помыла. Пусть постоит. Она не обязана быть идеальной хозяйкой прямо сейчас. Она имеет право на небольшую слабость.
Подошла к окну. Дождь кончался. Где-то далеко, за домами, пробивалось солнце. Слабое, осеннее, но всё же.
— Прорвемся, — сказала Ольга отражению в стекле.
Отражение кивнуло.
В прихожей зазвонил телефон. Дмитрий крикнул из ванной:
— Оль, возьми, пожалуйста! Я не успеваю!
Ольга посмотрела на телефон. Лежал экраном вниз.
— Сам возьми! — крикнула она в ответ. — Я не секретарь!
Из ванной донесся смешок.
— Принято!
Ольга улыбнулась. Настоящая улыбка, до глаз.
Села на стул. Ждала.
Конец.