Телефон лежал на краю стола — Витин, с треснутым углом экрана, который он всё никак не нёс в ремонт. Катя увидела его сразу, как вошла с кухни. Просто лежал, экраном вверх, и светился — пришло сообщение.
Она не собиралась читать. Правда, не собиралась. Просто подошла убрать со стола, потому что через полчаса должны были прийти гости, надо было раздвинуть его и застелить скатертью, а телефон мешал. Взяла — и краем глаза зацепила имя. «Мама».
Ничего особенного. Мама и мама. Витина мать писала ему каждый день, иногда по несколько раз — то рецепт пришлёт, то статью из интернета, то просто «как ты там». Катя к этому давно привыкла.
Она бы убрала телефон и пошла дальше, если бы не увидела начало сообщения. Несколько слов — столько, сколько высвечивается в уведомлении. Этого хватило.
«Витенька, ты узнал насчёт оценки? Катька об этом знает? Главное чтоб не…»
Катя остановилась.
Постояла секунду, потом ещё. Телефон лежал в её руке и светился.
Она открыла переписку.
Читала долго. Стояла посреди комнаты, в фартуке, с руками, пахнущими чесноком, и читала — молча, не двигаясь. Сообщения шли длинной лентой вверх, и чем выше она листала, тем больше всё внутри сжималось — не от злости даже, а от того особого холодного удивления, которое бывает, когда человек понимает, что картина, которую он считал своей, на самом деле была чужой.
Квартира была её. Катина, досталась от бабушки, оформлена на неё. Это знали все. Но в переписке с матерью Витя обсуждал оценку — сколько она стоит, как лучше переоформить, «пока Катька не упёрлась», как написала свекровь. И дальше: «Ты не тяни, она баба мягкая, дожмёшь». И ещё: «Скажи, что для семьи же, для вас обоих».
Катя дочитала до конца. Положила телефон обратно на стол — аккуратно, ровно, как клала всегда. Сняла фартук. Повесила на крючок у двери. Прошла на кухню, выключила плиту. Вернулась в комнату, села на стул и стала ждать.
Витя вернулся с магазина — весёлый, с пакетом, из которого торчала бутылка вина.
— Купил вот, Серёга любит красное. Всё готово?
— Гостей я отменила, — сказала Катя.
Он остановился.
— Когда?
— Час назад.
— Почему?
Катя смотрела на него спокойно.
— Телефон твой на столе лежал. Пришло сообщение от матери. Я прочитала.
Витя молчал. Поставил пакет на пол. Что-то в его лице сделалось осторожным, замкнутым — как бывает у человека, которого застали, и он ещё не решил, отпираться или нет.
— Кать…
— Ты узнавал оценку квартиры, — сказала она ровно. — Моей квартиры. С матерью обсуждал, как меня убедить. Она написала — «баба мягкая, дожмёшь». Это её слова.
— Это не то, что ты думаешь.
— А что это?
Он прошёл в комнату, сел на диван. Потёр лоб — этот жест Катя знала, он всегда так делал, когда искал слова.
— Мы просто разговаривали. Мама спрашивала, я отвечал. Я ни разу тебя ни о чём не просил.
— Ещё не успел.
— Катя.
— Витя, — повторила она его же интонацией. — Три года мы живём. Три года я слышу — «наш дом», «наша квартира», «мы». А за спиной — переписка с матерью о том, как меня убедить переоформить. Это как называется?
Он помолчал.
— Мама сама завела этот разговор. Я её не просил.
— Но и не остановил.
— Кать, ну что я ей скажу? Она мать.
— Ты мог написать ей «мама, это Катина квартира, и это её дело». Одно сообщение. Ты это написал?
Витя молчал.
— Не написал, — сказала Катя. — Зато написал, что попробуешь поговорить. Что выберешь момент. Что я баба мягкая.
— Я этого не писал.
— Ты не опроверг, когда она написала.
Он встал, прошёлся по комнате. Остановился у окна.
— Ты сейчас всё драматизируешь.
— Нет. Я говорю спокойно. — Катя и правда говорила спокойно — этот её собственный голос немного удивлял. Внутри всё горело, а снаружи — ровно, как вода в стакане. — Позвони матери. Пусть приедет. Я хочу поговорить с вами обоими.
— Сейчас?
— Сейчас.
— Катя, это лишнее.
— Витя, звони.
Галина Николаевна приехала через сорок минут — видимо, Витя позвонил ей сразу, как Катя ушла на кухню. Свекровь была женщина деловая, быстрая на ногу, с вечной сумкой через плечо. Вошла — и сразу огляделась, как оглядывается человек, который уже знает, зачем его позвали, и прикидывает расстановку.
— Катюша, — сказала она без паузы, — ты не так поняла.
— Здравствуйте, Галина Николаевна, — ответила Катя. — Проходите.
Сели в комнате. Витя — на диване, Галина Николаевна — в кресле, Катя — напротив, на том же стуле. Чай она не предложила — не потому что забыла, а потому что не хотела. Это был не тот разговор, за которым пьют чай.
— Вы обсуждали мою квартиру, — сказала Катя. — Как её переоформить. Когда лучше меня об этом попросить. Написали, что я мягкая и меня можно дожать. Это правда?
Галина Николаевна не смутилась. Поправила сумку на коленях.
— Катюша, я как мать беспокоюсь о сыне. Если что-то случится — не дай Бог, конечно, — он останется ни с чем. Квартира твоя, ты это знаешь, он знает. Разве плохо подумать заранее?
— О ком подумать? — спросила Катя.
— О семье.
— Галина Николаевна, если вы беспокоитесь о семье — можно прийти и поговорить. Напрямую. Со мной. Без слова «дожмёшь».
— Ну я неудачно выразилась.
— Вы именно так и думаете. Иначе бы так не написали.
Свекровь поджала губы, посмотрела на сына. Витя смотрел в пол.
— Витя, — позвала его Катя.
Он поднял голову.
— Ты что-нибудь хочешь сказать?
— Я… — Он начал и остановился. — Кать, никто ничего плохого не задумывал.
— Мне всё равно, что задумывали. Мне важно, что делали. — Катя встала. — Я скажу вам обоим, один раз и спокойно. Квартира моя. Бабушка оставила её мне. Переоформлять я ничего не буду — не потому что жалею, а потому что не считаю нужным. Если бы Витя пришёл и сказал мне об этом в лицо — мы бы поговорили. Как взрослые люди. Но он шептался с мамой о том, как меня убедить. И это не разговор мужа с женой. Это другое.
Галина Николаевна открыла рот.
— Катюша, ты сейчас обижаешься и…
— Нет, — перебила её Катя. — Я не обижаюсь. Я закончила разговор.
Она посмотрела на Витю.
— Вещи берите и проваливайте из моей квартиры. Оба.
Тишина была такая, что было слышно, как за окном проехала машина.
Галина Николаевна встала первой.
— Ты серьёзно? — спросила она.
— Серьёзно.
— Витя! — Свекровь повернулась к сыну. — Ты слышишь, что она говорит?
Витя встал. На лице у него было выражение человека, которого несёт течение и он ещё не решил, плыть или сопротивляться.
— Кать, давай не горячиться.
— Я не горячусь. Я прошу вас уйти.
— Ты выгоняешь мужа?
— Я выгоняю человека, который обсуждал за моей спиной мою собственность. И его мать, которая написала, что меня можно дожать. — Катя открыла дверь комнаты. — Витины вещи в шкафу. Самое необходимое возьмите сейчас, остальное завтра, когда меня не будет дома.
Витя смотрел на неё. В глазах было что-то — не злость, скорее растерянность, как у человека, который не ожидал, что выйдет именно так.
— Кать, — сказал он, и голос стал тише, — не надо так. Пожалуйста.
— Поздно.
— Я объясню.
— Витя, переписка у меня в руках была. Там объяснять нечего.
Галина Николаевна взяла сумку, одёрнула пальто.
— Ты ещё пожалеешь, — сказала она Кате — без злобы, по-деловому, как говорят, когда уверены, что правы.
— Возможно, — ответила Катя. — Но не сегодня.
Они ушли. Витя в прихожей медлил — достал куртку, потом остановился, как будто хотел что-то сказать. Катя стояла у стены и ждала. Он так ничего и не сказал. Щёлкнул замок.
Катя прошла на кухню. Плита была выключена, кастрюля с супом стояла нетронутая. Она поставила чайник, достала кружку, положила пакетик. Делала всё медленно и аккуратно, как делают, когда надо чем-то занять руки.
Потом позвонила Ларисе — подруге, с которой дружила со школы.
— Ты не спишь? — спросила она.
— Не сплю. Что случилось?
— Виталия выгнала.
Лариса помолчала секунду.
— Рассказывай.
Катя рассказала. Коротко, без лишнего — только суть. Лариса слушала, не перебивала. Когда Катя закончила, в трубке было тихо.
— Ты правильно сделала, — сказала наконец Лариса.
— Не знаю.
— Катя. Ты правильно сделала. — В голосе не было ни тени сомнения. — «Дожмёшь» — это тебе всё объяснило про человека. Про обоих.
— Он мог просто не ответить матери. Промолчать.
— Вот именно. Мог. И не промолчал. Это тоже выбор.
Катя держала кружку двумя руками. Чай был горячий, пальцам было немного больно, но она не убирала рук.
— Лар, он же три года рядом был.
— Был. Но это не значит, что надо терпеть.
— Я и не терплю.
— Вот и правильно.
Они ещё поговорили — о том о сём, Лариса рассказала какую-то историю с работы, смешную, Катя даже засмеялась. Стало чуть легче.
Витя написал ночью. Короткое сообщение: «Я в порядке, у мамы. Можем поговорить завтра?»
Катя прочитала. Не ответила. Убрала телефон под подушку и закрыла глаза.
Он пришёл на следующий день около полудня — когда Катя, вопреки своим же словам, оказалась дома. Не потому что ждала. Просто не поехала никуда.
Открыла дверь.
Витя стоял на пороге без матери — один, с усталым лицом и с тем выражением, которое бывает у людей после бессонной ночи.
— Войдёшь? — спросила Катя.
— Если можно.
Она посторонилась.
Он прошёл в прихожую, не дальше. Снял куртку, повесил на крючок — машинально, по привычке.
— Кать, я хочу сказать кое-что. Не оправдываться. Просто сказать.
— Говори.
— Мать не права. То, что она написала — это было неправильно, и я должен был ей ответить. Не ответил. Это моя ошибка.
Катя молчала.
— Я не собирался тебя ни о чём просить, — продолжал он. — Правда. Разговор с матерью шёл сам собой, я не останавливал — это глупо с моей стороны. Но умысла против тебя не было.
— Витя, умысел — это когда знают и идут. А когда не останавливают и не говорят — это слабость. Мне от слабости не легче.
Он кивнул.
— Я понимаю.
— Квартира моя, — сказала Катя. — Это не обсуждается. Не потому что я тебе не доверяю. А потому что так есть. Бабушка мне её оставила, и я с этим живу.
— Я никогда не претендовал.
— Но и не сказал матери, что претендовать не надо.
Он снова кивнул. Молчал.
— Мне нужно время, — сказала Катя. — Не знаю сколько. Поживи пока у матери.
— Хорошо.
— Витя. — Она подождала, пока он поднимет глаза. — Я не говорю, что всё кончено. Я говорю, что мне нужно подумать. Это разные вещи.
— Я понял, — сказал он тихо.
Он забрал сумку со своими вещами — она стояла собранная в комнате. Катя не помогала, просто стояла у двери.
На пороге он остановился.
— Кать, прости. По-настоящему.
— Я слышу, — ответила она.
Он ушёл. Катя закрыла дверь, прислонилась к ней спиной. В квартире было тихо — по-особому тихо, как бывает, когда человек только что ушёл и воздух ещё не успел отвыкнуть от его присутствия.
Она прошла в комнату. Раздвинула стол — тот самый, который собиралась раздвинуть вчера под гостей. Застелила скатертью. Поставила в центр вазу с ветками, которые купила в пятницу и не успела разобрать.
Ветки были с белыми мелкими цветами — что-то весеннее, несезонное, но она не удержалась в магазине.
Катя поправила ветку, отошла, посмотрела. Ваза стояла ровно.
За окном шёл снег.