Его архивы забрали сразу после того, как он закрыл глаза. И больше никто их не видел.
Четыре сундука с рукописями Михаила Ломоносова. По приказу Екатерины Второй. Граф Орлов лично опечатал библиотеку великого учёного — прямо в день, когда того не стало. 15 апреля 1765 года.
Документы перевезли во дворец. И они исчезли.
Вот о чём я думаю уже несколько лет, когда речь заходит об этом человеке. Не о его открытиях в физике и химии. Не о мозаиках. Не о стихах. А о том, чего мы так и не прочли.
Ломоносов сам говорил, что считает свои исторические труды важнее всего остального. Важнее науки. Важнее поэзии. Он вкладывал в них что-то, ради чего, видимо, стоило рисковать.
И он рисковал. Открыто, громко, с кулаками.
В Академии наук середины XVIII века шла настоящая война. Только без ружей — с перьями и архивными ключами. Со времён Анны Иоанновны в Россию хлынули немецкие учёные. Герхард Миллер, Август Шлёцер, Готлиб Байер — они очень быстро стали академиками и принялись писать русскую историю.
Их версия была простой: до варягов на Руси царило дикое невежество. Норманская теория, которую они продвигали, утверждала: государственность России — не её собственное достижение, а подарок от пришлых скандинавов.
Ломоносов считал это ложью. Планомерной, политически выгодной ложью.
Он не молчал. Спорил, писал опровержения, добивался пересмотра документов. А когда слов не хватало — в ход шли кулаки. Очевидцы вспоминали, как он мог съездить по физиономии прямо на академическом заседании.
«Каких гнусных пакостей не наколобродит в российских древностях такая допущенная в них скотина!» — написал он об одном из коллег. Без дипломатии. Без обиняков.
За такое поведение ему грозила смертная казнь. Или плети. Или лишение всех прав.
Спасла известность. Слишком громкое имя, слишком широкая слава — трогать было опасно. Но академики-немцы не сдавались: добивались его исключения, перекрывали доступ к архивам, писали жалобы.
Единственное, чего они не могли получить — это его личных бумаг.
А потом Ломоносов занемог.
Это случилось после поминального обеда по императрице Елизавете Петровне. Михаил Васильевич вернулся домой с женой — оба почувствовали себя плохо. Сначала казалось — обычная хворь. Но шли недели, потом месяцы. Учёный почти перестал ходить. Год не появлялся в Академии.
Его навещала сама Екатерина Вторая. О чём говорили — неизвестно.
После этого визита ему стало хуже.
Незадолго до конца он сказал своему коллеге Якову Штелину: «Я вижу, что должен умереть, и спокойно и равнодушно смотрю на смерть; жалею только о том, что не мог совершить всего того, что предпринял для пользы Отечества».
Официальный диагноз — воспаление лёгких. Пятьдесят три года. Прежде здоровый, крепкий мужчина.
Его современники сомневались. Тихо, осторожно — но сомневались.
Я склоняюсь к мысли, что вопрос не в том, как умер Ломоносов. Вопрос в том, что умерло вместе с ним.
Через семь лет после его гибели некоторые исторические работы всё же были изданы. Но прежде, чем попасть в печать, они прошли редактуру. Угадайте чью? Шлёцера и Миллера. Тех самых, против кого Ломоносов воевал всю жизнь.
Историки до сих пор считают: в этих изданиях почти ничего не осталось от оригинала.
Это не конспирология. Это просто факты, выстроенные в ряд.
Работы по химии — сохранились. Физические труды — на месте. Поэзия — издана многократно. А исторические исследования, которые сам автор считал главным делом своей жизни, — растворились. Частично. Избирательно.
Случайность ли это? Не знаю. Но такая случайность выглядит очень удобно.
Есть ещё одна деталь, о которой обычно говорят вскользь. Когда в XIX веке устанавливали новый памятник на могиле Ломоносова, могилу можно было вскрыть. Провести анализ. Проверить хотя бы косвенно — были ли основания для подозрений.
Не вскрыли. Не проверили.
Почему — никто так и не объяснил.
Ломоносов прожил свою жизнь в постоянном противостоянии. С системой, с иностранными коллегами, с придворными интригами. Он был неудобным человеком — слишком умным, слишком прямым, слишком упрямым. Таким людям редко дают доживать спокойно.
Он оставил нам Московский университет. Теорию сохранения вещества. Объяснение природы северного сияния. Русскоязычную науку как таковую.
Но то, что он хотел оставить больше всего, — исчезло.
История России в его прочтении. Без немецких поправок. Без академической цензуры. Без чужой руки на полях рукописи.
Мы этого так и не прочли.
И мне кажется, это и есть настоящая загадка Ломоносова. Не обстоятельства его ухода. А четыре сундука, которые забрали в тот же день — и больше никто их не видел.