Тот вечер был соткан из предвкушения. За окном, в сизых сумерках, угасал длинный рабочий день, а наша тесная компания, собравшись вокруг старого дубового стола, вершила вечерний ритуал. Пиво, студеное до ломоты в зубах, разливалось по высоким кружкам янтарными волнами, и пена оседала на стенках неторопливо, словно время в хорошей компании.
Руки, еще хранившие уличный холод, благодарно принимали эту тяжелую влажную прохладу, и казалось, что лучше уже не будет. Но тут Володя, наш местный Сократ и кандидат наук, загадочно прищурился.
— Сюрприз, — изрёк он тоном заговорщика и с подобающей случаю торжественностью водрузил в центр стола огромный эмалированный таз.
В тазу, возвышаясь горой, лежали раки. Крупные, ярко-алые, с лакированным блеском, они источали пряный дух укропа, лаврового листа и той особенной, щекочущей ноздри остроты, что так спорит с хмельным ароматом ячменя. Пар от них еще поднимался легким паром, и на холодном стекле кружек тут же осела испарина. Ладони сами собой потянулись к этому рубиновому великолепию, чтобы на миг ощутить обжигающий жар сквозь толщу панциря — контраст с ледяным пивом обещал наслаждение, граничащее с блаженством. Товарищи одобрительно загудели. Морды у всех сделались довольные, как у котов, дорвавшихся до сметаны, а руки уже потянулись к этому рубиновому великолепию.
Петрович, как самый нетерпеливый, схватил первого попавшегося рака, крякнул, надавил на панцирь — и ойкнул: горячий сок брызнул ему на пальцы. Он сунул их в рот, облизал и, не дожидаясь остывания, впился зубами в клешню. Хруст прокатился по комнате, как первый выстрел на охоте. И тут меня, грешного, дёрнул бес за язык. Вглядевшись в эти усатые красные мордочки, в эти клешни, я брякнул:
— Мужики, а кого мы вообще едим? Гляньте: ну вылитые тараканы, только варёные и водоплавающие.
Вопрос повис в воздухе, на миг прибив пивную пену. Кто-то хмыкнул, кто-то пожал плечами, а Петрович, дожевав клешню, замер и с подозрением уставился на недоеденного рака. Володя, профессор, отставил кружку, снял очки и, протерев их, посмотрел на меня с тем снисходительным интересом, с каким смотрят на нашкодившего, но любимого студента.
— Эх, братец, — начал он, и голос его набрал ту самую лекционную высоту, под которую и пиво пьётся веселее, и истина познаётся яснее. — Ты даже не представляешь, в какие дебри ты сейчас полез своими неумелыми, но пытливыми пальцами. Ты спросил не просто «кто это?». Ты спросил о судьбе, о родословной, о древнем промысле и тайнах мироздания. И раз уж мы тут собрались не быдло быковать, а культурно отдыхать, слушайте и внимайте.
Он взял из таза самого крупного рака, покрутил его перед глазами, словно антикварную вещицу.
— Итак, заповедаю вам. То, что вы сейчас намерены с хрустом и под пиво отправить в свои утробы, зовётся раком широкопалым, если по-учёному. И он, голубчик, вовсе не «похож» на насекомое. Он ему — родственник. И не просто дальний, а довольно близкий. И те, и другие относятся к типу членистоногих. Но если наши с вами друзья тараканы и бабочки — это существа воздушные, из класса насекомых, то наш герой — из класса ракообразных.
— Стало быть, мы едим родню таракана? — подлил масла в огонь Петрович, но теперь в его голосе не было брезгливости, скорее азартное любопытство.
— Стало быть, так, — кивнул Володя. — Но не спеши кривить лик свой, Петрович. Эта родословная куда древнее и почётнее нашей. Членистоногие — одни из первых властителей планеты. Они по земле ползали, когда наши предки ещё в воде пузыри пускали. И если уж на то пошло, самые близкие его кузены — это креветки, крабы и омары. Те самые, за которыми в ресторанах фраера в смокингах охотятся, платят бешеные бабки и при этом чувствуют себя европейцами. А наш русский рак — это тот же омар, только демократичнее, наш, лесной, речной. Без понтов, но с душой.
— И не просто с душой, — продолжил Володя, ловко откручивая клешню и высасывая из нее сок с таким сладострастным причмокиванием, что Колян сглотнул, — а с голубой кровью!
Да-да, не красная, как у нас с вами после вчерашнего, а именно голубая. Вместо гемоглобина у них гемоцианин, где вместо железа — медь. Так что, поедая рака, вы, мужики, приобщаетесь к аристократии. В прямом смысле — голубая кровь! Представляете, Петрович, вы сейчас едите существо, которое голубее любого английского лорда.
Петрович, который как раз обсасывал шейку, замер, посмотрел на рака с неожиданным уважением, поднес его к свету настольной лампы, прищурился и выдал:
— Голубая, говоришь? А на вкус — обычная, наша. Только с укропцем.
Мы заржали. Володя довольно хмыкнул — аудитория включилась в диалог.
— А знаете ли вы, — продолжал профессор, входя во вкус, — что у рака не просто броня, а броня с секретом? Она не растягивается. Поэтому рак, чтобы вырасти, должен эту броню скинуть. Раздеться догола, понимаете? Он забивается под корягу, лопается по шву и выползает из себя самого, как из старого костюма. И сидит там, голенький, мягкий, розовый, беззащитный, пока новый панцирь не затвердеет. Представьте себя на его месте: вышел из дома в одних трусах, а вокруг щуки плавают. Страшно? То-то же. В этот момент он самый уязвимый. И самое смешное: пока он мягкий, его едят даже свои же собратья. Каннибализм, господа!
Тут все как-то покосились на соседей и пододвинули таз к себе поближе.
— И не только собратья, — встрял я, вспомнив что-то из детства. — Я читал, что раки, когда линяют, могут от голода собственную сброшенную шкуру сожрать. Кальций же!
— Абсолютно верно! — обрадовался Володя. — Свой панцирь — это как борщ после зарплаты: и вкусно, и полезно. Так что рак — существо рациональное. Ничего не пропадает. Прямо-таки водяной немец по части экономии.
Мы выпили. Пиво казалось уже не просто пивом, а напитком, запивающим голубую кровь и сложные семейные драмы членистоногих.
Петрович, воодушевленный лекцией, полез в таз за следующим. На этот раз ему попался особенно крупный экземпляр. Он крутил его так и эдак, пытаясь взломать панцирь цивилизованно, но палец соскользнул, и рак вылетел из рук, шлепнувшись прямо в тарелку с солеными огурцами. Брызги рассола полетели во все стороны, а самое вкусное — та самая розовая субстанция из-под панциря — растеклась по клеенке.
— Твою ж дивизию! — выдохнул Петрович, с отчаянием глядя на лужицу.
— Эх, Петрович, — Володя похлопал его по плечу. — Ты только что пролил раковое масло. Самый деликатес. В народе это «мозгами» зовут. А по-научному — гепатопанкреас. То ли жир, то ли половые железы, то ли просто сок. Науке доподлинно неизвестно. Но языку — приятно. Считай, приобщился к таинству и тут же его утратил.
Петрович вздохнул, но быстро утер лужу корочкой хлеба и отправил в рот.
— А вот вам исторический анекдот, — Володя зажмурился от удовольствия. — Говорят, Пётр Первый, наш великий преобразователь, был до раков великий охотник. Но однажды, будучи в походе, приказал доставить ему раков свежайших. Доставили, а они, представьте, уснули в дороге — жара, духота, тряска. Царь-батюшка в гневе повара чуть на дыбу не отправил. А повар тот, хитрый малый, взял да и сварил их с огромным количеством укропа и пряностей, да под острым соусом подал. Пётр Алексеевич ел, нахваливал, да так и повелось на Руси: раков непременно с укропом варить и с похмелья ими закусывать — царский метод!
— А в Европах что, не едят? — полюбопытствовал Колян.
— Едят, и еще как! — оживился Володя. — В Англии, например, монахи в Средние века маленьких рачков ловили и в пост лопали. Считали их постной пищей, потому что они водяные и холодные. А в Париже, представьте, в девятнадцатом веке раков вообще за деликатес считали. Возить их туда было делом хлопотным, везли в корзинах с мокрым мхом, чтобы не уснули. И подавали в лучших ресторанах под названием écrevisses. Так что наши раки и Париж видали, не хуже каких-нибудь устриц.
— Или вот вам случай, — подхватил Колян, наш местный балагур. — У нас в деревне байку травят, будто один мужик на спор съел ведро раков за час. Съел, и тут же ему плохо стало. Думали, отравился. А он просто объелся и уснул тут же за столом, мордой в салат. Потом проснулся и говорит: «Я не объелся, я просто в раковую кому впал».
— Это ты к чему? — спросил Петрович, аккуратно, теперь уже без потерь, разделывая нового рака.
— А к тому, что меру знать надо! — заржал Колян. — Даже в раках.
— Кстати, о мере, — Володя поднял палец. — Есть одна тонкость. Самое вкусное в раке — это, конечно, шейка и клешни. Но многие, особенно новички, ломятся в панцирь, как танк, и высасывают оттуда всё подряд. И правильно делают! Там, под панцирем, в спинке, есть та самая субстанция, которую Петрович только что по скатерти размазал. Нежно-розовая, почти прозрачная... Многие думают, что это и есть самое деликатесное. И знаете что?
— Что? — спросили мы хором.
— А хрен его знает, что это на самом деле, — честно признался профессор. Добавлю только, что цвет у варёного рака красный потому, что при нагревании разрушаются все пигменты, кроме одного — астаксантина. Тот самый каротиноид, который и в морковке есть, и во фламинго. Да-да, фламинго розовые потому, что креветок едят, а в креветках — тот же астаксантин. Так что, поедая раков, вы буквально розовеете изнутри. Красота!
— Слушай, Володь, — Петрович уже совсем осмелел и крутил в руках рака, разглядывая его со всех сторон, как инопланетянина. — А они умные? Ну, вот если их в аквариум посадить, они там будут думать или только жрать и драться?
— О, Петрович, вопрос на засыпку! — оживился профессор. — У них, конечно, не головной мозг, а ганглии — нервные узлы. Но исследования показывают: раки способны запоминать! Они могут узнать сородича, с которым уже дрались за корягу, и при следующей встрече либо сразу напасть, либо, если тот его отлупил, обойти стороной. Социальная память! Представляете? Рак помнит обиду. Или, наоборот, помнит, что этот чувак с ним поделился червячком. Так что, может, они там, под водой, свои разборки устраивают, понятия соблюдают. Есть даже эксперименты: раков научили проходить лабиринт за еду. И они проходили! Так что, когда вы говорите «тупой как рак», вы, считайте, оскорбляете целый класс членистоногих.
— О, господи, — вздохнул Колян. — Значит, мы сейчас едим каких-то водяных понятийных с высшим образованием? Может, у них там авторитеты есть?
— Есть, есть, — успокоил его Володя. — Самый большой рак — самый главный. Пока какой-нибудь молодой, набравшийся сил, не вызовет его на бой. И дерутся они по-настоящему: клешнями хватают, друг друга за усы таскают. Побеждённый либо уползает позорно, либо, если сильно досталось, лишается клешни. Но ничего, новая вырастет. Регенерация! Нам бы так. Представляете, Петрович, отрубили бы вам на производстве палец, а через месяц новый вырос? Вы бы тогда вообще работать перестали, только и делали бы, что пальцы на продажу отращивали.
— Я бы лучше ногу отрастил, — мечтательно заметил Петрович, поглаживая левую нижнюю конечность. — Чтобы две пенсии получать.
Мы посмотрели на свои руки и ноги. Регенерировать пока не хотелось, но мысль про запасные органы показалась здравой.
— А знаете, господа, — Володя вдруг стал серьёзным, — рак — это ещё и живой индикатор. Лакмусовая бумажка природы. Он не выносит грязи. Там, где вода чуть-чуть подпорчена химией, раки дохнут или уходят. Поэтому, когда вы едите раков, вы должны понимать: вы едите не просто мясо, вы едите сертификат качества реки. Это как если бы сама природа поставила штамп «ГОСТ» на тарелке.
— И роль у них важная, — добавил я, вспомнив лекцию. — Они же чистильщики. Всякую органику со дна подбирают — упавшие листья, погибших рыбок, чтобы вода не цвела и не гнила. Они как дворники, только под водой.
— Именно, — кивнул профессор. — Санитары, но без жути. Просто такие работяги. Так что, уничтожая раков, мы, с одной стороны, совершаем гастрономическое преступление, а с другой — немного вмешиваемся в экосистему. Но не переживайте, мужики: если вы съедите этот таз, экосистема не рухнет. Расплодились они в этом году знатно. Вон, Петрович в выходные ездил на Волгу, так они там прямо из воды просятся: «Съешь меня, Петрович, я вкусный!».
— Не, ну не прямо так, — заскромничал Петрович. — Но клешнями махали.
За окном давно стемнело, дождь барабанил по карнизу, а в комнате нашей царила идиллия. Хруст панцирей смешивался с одобрительным мычанием, пиво кончилось, и была открыта вторая партия. Гора пустых панцирей в центре стола росла, превращаясь в причудливый барельеф, напоминающий поле брани после великой сечи. Красные остовы, пустые клешни, разбросанные усы — все это поблескивало в свете лампы, как музейные экспонаты.
Мы ели не просто мясо, мы вкушали историю, биологию и анекдоты. Раки в тазу редели на глазах.
И тут Петрович, уже изрядно захмелевший и разомлевший, поднял над головой последнего рака, самого мелкого, оставшегося на дне, и, слегка покачиваясь, торжественно провозгласил:
— Мужики! Я понял! Рак — это символ!
— Чего? — спросили мы, откладывая кружки.
— Всего! — Он икнул и ткнул пальцем в небо. — Он в броне — значит, защищён. У него голубая кровь — значит, аристократ. Он пятится назад — значит, осторожный, не лезет напролом. Он линяет — значит, обновляется. Он красный, когда сварится, — значит, в нужный момент готов явить себя миру во всей красе. И он живёт там, где чисто! Значит, и нам надо, чтоб у нас... (он покрутил рукой в воздухе, подыскивая слово) чтоб у нас в душе чисто было! А если что не так — мы, как раки, пересидим, перелиняем и выползем новыми. И красными! За нас, мужики!
Мы заржали так, что у соседей за стенкой, наверное, люстра качнулась. Кошка, дремавшая на шкафу, подпрыгнула, сверкнула глазами на нас и спрыгнула вниз. Она подошла к столу, обнюхала пустой панцирь, валявшийся на клеенке, презрительно тряхнула лапой — то ли укроп не понравился, то ли голубая кровь её не впечатлила — и, задрав хвост, удалилась досыпать в кресло.
Володя, утирая слёзы, поднял свою кружку:
— За раков, господа! За их голубую кровь! За чистоту рек! И за то, чтобы в нашей жизни всегда было место и холодному пиву, и горячим, душистым ракам, и такому вот задушевному, высокохудожественному трёпу. Будем!
— Будем! — грянуло в ответ.
Кружки сомкнулись в воздухе. Дождь за окном все так же моросил, стекая по стеклу мутными ручьями. В комнате стало тихо — только дыхание и редкий звон вилок о пустые тарелки. Гора панцирей на столе теперь казалась огромной. В полумраке, в углу, где свет лампы уже не доставал, тени от этой горы сплелись в причудливый силуэт. На миг почудилось, что из темноты на нас смотрит призрак огромного доисторического рака — пращура всех этих, только что съеденных. В его взгляде не было укора, лишь древняя, спокойная мудрость: мол, и мы когда-то так же сидели у своих подводных костров, хрустели чем-то, а теперь — ваша очередь.
Цикл, однако. Круговорот панцирей в природе. Но нам было тепло, сытно и хорошо. Пиво допивалось, разговор угасал, и никаких призраков мы не боялись.
Только пустые панцири на столе поблёскивали красным глянцем в свете лампы, отражая наше довольное, умиротворённое застолье. Последний свидетель минувшего пира.
Хочешь ещё таких историй? Чтобы с душой, с юмором и обязательным послевкусием?
Подписывайся на канал «Свиток Семи Дней»
Тут не учат жить, тут проживают жизнь вместе с тобой. Заходи, располагайся, будем хрустеть истиной и запивать её холодным пивом.
Если этот рассказ зацепил — жми на лайк, как будто отрываешь самую мясистую клешню!
Поделись с другом — пусть и у него случится вечер, полный голубой крови и высокохудожественного трёпа.
И напиши в комментариях: ты какого рака — заливного или варёного? С укропом или с лаврушкой? А может, у тебя своя, фирменная истина припасена?